Когда пришел Степан в контору за авансом и справкой, облокотившись о барьер, дымил там Егор Макин. Два плотника из приезжих сидели на корточках возле порога и тоже смолили цигарки. Плотникам-то что, они приезжие, им сразу деньги за работу дадут, а вот насчет себя Степан сомневался: вряд ли получит он аванс. Слышно, пуста была касса. Последние деньги за южную, краснодарскую солому отдали, у самих ячмень запал снегом.
Нескладная, мужицкого покроя, счетоводка махала на курильщиков бумагами:
— Вовсе ведь, идолы, закоптили меня. Как рыбина я теперь. Мой дома меня костит: «Пошто табачищем прет от тебя? Сама куришь али с мужиками все? Чую, грит, дух мужиковский». Вот придет из больницы Андрей Макарыч, он вам задаст.
Дюпин и правда гонял курильщиков, которые любили в конторе дымить да стены отирать. А где им больше быть? Федя-клубарь и тот не выдержал, перешел в другой колхоз. В их-то клубе только тараканов морозить. До середины зимы лишь дров хватило.
— Выпиши три-то рубля, — видно, уж не первый раз просил Макин счетовода.
— Без председателя не могу, а его нету, — терпеливо объясняла та и щелкала счетами. А что было щелкать, коли в кассе оставались гроши?
Степану надо было с председателем потолковать. Нельзя ведь так, чтоб у коров зубы шатались. Куда заместитель по животноводству Тимоня смотрит? Скот-то спасать надо. С такими зубами солому не больно поешь. Жалко, нет Андрея Макаровича, с ним бы Степан душу отвел, поговорил. Но уехал Дюпин лечить свою култышку. Никак к новому протезу не может приспособиться.
Председатель не приходил долго, хотя известно было, что он дома, что поел сегодня молочную лапшу и жареную картошку в обед. Причин задерживаться дольше нет.
Егор своим горбатым носом что-то учуял, сунул вилку в радиорозетку, и из серой мятой тарелки репродуктора раздались шум и свист, а всполошенный голос, будто торопясь на пожар, зачастил: «Удар, еще удар!»
Репродуктор загудел еще сильнее. Где-то далеко от Лубяны выходили из себя люди, переживая из-за игры в мяч.
— Еще час не придет, футбол пинают, — сказал Макин и почесал голову под шапкой. Видно, не знал, как отнестись к председателеву занятию.
А Степан в сердцах плюнул. Эх, сундук, сорок грехов, коровы от голода ревут, а председатель переживает за то, как там, у моря, в теплом краю, пинают футбол. Такого-то баловства ни при ком не было, хотя уж, считай, много председателей он пережил.
Мужики ждали терпеливо. Они были к этому привычны. Все равно председатель конторы не минует. Сидели, натирали мазутными ватниками и без того замусоленную до черного блеска стену.
Разговор у них был самый общий, понятный для всех — про выпивку и мужицкую хитрость.
Один приезжий мужичок, с ласковым украинским выговором, рассказывал про своего шурина — милиционера, у которого, между прочим, будто бы есть собака по кличке Жулик. Шурин приспособился закапывать заветную четвертинку на балконе в ящик из-под цветов. А Жулик будто бы раскопал бутылочку и притащил жене. Та милиционера привлекла к ответственности.
— Это што! — перебил закарпатского плотника Егор Макин, у которого свои бывальщины имели всегда самую высокую цену. — Вот у меня есть друг, между прочим Степанов братенник, Аркашка зовут. Он в городе живет. Почище милиционера выдумал. Ставит четвертинку в туалете в сливной бачок. Во-первых, никто не догадается, а во-вторых, водочка всегда студеная. Зашел вроде бы посидеть по известной надобности, а сам бульк-бульк — и к столу выходит веселенький. Жена его Клавдия никак догадаться не может: «Вроде, Аркаш, водкой от тебя пахнет». — «Да ты што?!» Ты, Степан, не проговорись Клавде, — предупредил Егор, — это мне Аркаша под секретом сказал.
Но у Степана истории о хитрых мужиках обычного веселья не вызвали, потому что был он сердит на председателя, на стужу, которая сковала колодцы, на себя. И тревожно было ему оттого, что решался на дело невиданное — хотел навовсе оставить Лубяну.
Правду сказал Макин, председатель явился только через час. Молча прошел к себе за загородку, стащил с головы шапку, перед конопатым зеркалом расчесал непродираемые кудри гребешком и сел за стол. Так же молча взял у плотников счет, повертел в руках, вскинул спокойный взгляд.
— Нету денег.
Доброе лицо его с курносым женским носиком никакого беспокойства не выражало из-за того, что денег не было, и стыда, видно, он не чувствовал, потому что не покраснел.
— Хоть по червонцу, — взмолился закарпатец.
— Сколько у нас там осталось? — спросил Геня-футболист.
— Пятнадцать, Геннадий Андреич, — крикнула счетовод из-за заборки.