И тут вылез Макин.
— Чур, председатель, мне трояк. Уговор дороже денег. Солома доставлена. — Видно, условились они раньше об этих трех рублях.
Председатель наискось подмахнул макинскую бумажку на три рубля, плотникам велел выдать червонец на двоих и посмотрел на Степана.
— Ну, а у тебя, Семаков, что за вопрос?
— Не могу я больше жить здесь, — сказал Степан, — справку дайте. Я бы, может, и не поехал, да меня уж, как больного, трясет. Видано ли дело: воду в колодцы возим, лес рядом, а у теленков зубы, как колья в болоте, качаются. И ведь никто, ни один хитрован, пальцем не шелохнет. Разве так можно жить?!
— Опять ты за свое, — уныло сказал Геня-футболист и поморщился, — научись сначала говорить. А то «теленков», «не шелохнет».
Видно, недаром в институте учил он студентов русскому языку, не поглянулись Степановы слова.
Степан расстроился, что плохо сказал.
— Я ведь от чистой души тебе, председатель, говорю. А тебе, вишь, выговор мой не поглянулся. Выговор такой, да ведь дело я говорю. А слушать не хотишь, я и вовсе уеду. Справку не дашь, и так поеду. Другой, третий уедет — с кем жить-то станешь?
Председатель не ответил. Уткнулся в журнал и про Степана, видно, забыл.
— Не поминай лихом, — сказал Степан, вовсе обиженный.
Если бы по-человечески, убедительно объяснил трудность или уговаривать стал, может, и остался бы, а теперь уедет Степан. Уедет — и все. И так нелегко живется, да еще председатель, не приведи господи, как вареный. Ни ругани, ни шуток не понимает. Сидит в конторе, книжки посторонние читает да гребешком волосы расчесывает… Так ведь можно прочесаться.
Заехал как-то к Гене-футболисту директор соседнего совхоза Тарас Петрович Мережко, повел его председатель по селу. Зашли в бывшую церковь, где клуб помещался. Мережко взял да и перекрестился. Постную рожу скроил. Геню-футболиста то ли развеселить, то ли уесть хотел.
Другой бы захохотал, а Геня-футболист обиделся, надулся, бумагу в райком партии написал: «Над бедным колхозом Мережко Т. П. издевается, вместо того чтобы помочь». В райкоме посмеялись. А Мережко отвернулся при встрече с Геней-футболистом.
— Штоб я к этому дурному лубянину поехал — ни в жизнь. Да издеваться и надо над такими.
А ведь у Мережки-то совхоз крепкий, коровки сытые, корма есть, народ не бежит, потому что дома строятся. Можно было бы Гене-футболисту кое-чего перенять, тот же клуб построить, а то в церкви только тараканов морозить.
Вовсе опозорил себя лубянский клуб, когда случилась такая оказия. Повздорили парни с Макиным. Тот хотел на гармони «барабушку» играть, а молодежь желала новый танец услышать и своего гармониста для этого имела. Ухватились за инструмент с разных сторон. Дерг. Разорвали гармонь. Вот и спору конец. Клубарь с расстройства ушел. Заперли клуб на замок. Без гармони исчезла в нем душа. Один замок ржавел. А потом сев начался.
Думали, вовсе необитаемо стало помещение. Да ошиблись. В июне вдруг увидели лубянцы — из клуба через окошко Марькина хохлатка кокочет, выманивает цыплят. Оказывается, свила гнездо в разорванной гармони и спокойно вывела свое потомство. Вроде самой хозяйки почтарки Марьки оказалась, тоже все дети со стороны.
Решился Степан податься к сыну Сергею. Служил тот после военного училища в дальнем городе у моря. Около сына можно привиться. Рядом со своим родным человеком всегда легче обживаться. Квартира у сына есть, а работы Степан не боится.
Нашел в клети старый, еще армейский чемодан, заросший лохматой пылью, вытер, принес в избу. Ольга сразу завсхлипывала: шутка ли, с обжитого места стронуться. Придется ей одной куковать. Дочь Даша в Иготине учится. Изба сразу большая, как поле, станет.
— Не ездил бы, — попросила она. — Поди, улучшение будет?
— Не видно, штоб лучше-то. Да ты не казнись. Может, я и вернусь. Чужая сторона не родная мать. Погощу, да и приеду.
Это для Ольгиного успокоения, а про себя Степан решил, что в Лубяну не вернется. Уж больно много злости на Геню-футболиста и на Тараторку накопилось у него. Все вкруговую уезжают, где-то находят места. Неужели он хуже других? Да никогда такого не было, чтоб он чего-то хуже делал.
Еле расстались с Ольгой. Давно друг от друга не уезжали.
Ехать было поначалу тоскливо, а потом приятно. Люди все показались обходительные. Вздыхали: что ж это деревня-то никак не поднимается? И Степан объяснял, почему их Лубяна «падает».
Приехал. По железнодорожному радио на вокзале гостеприимный женский голос рассказывал, какие чудеса ждут пассажиров: ресторан, комната матери и ребенка, носильщики чемоданы доставят в камеру хранения, такси куда угодно привезут, — но Степан ни одним этим чудом не воспользовался. Вскинул чемодан на плечо и пошел пешком. Любопытно было поглядеть. Кругом старинные дома с черепичными крышами, на шпилях высоких соборов петухи. На улицах чистота, как в доме. С войны таких старинных городов он не видал, но тогда в развалинах все было. Много люди сделали, подняли жизнь.