У веселого березника, будто набравшего у зимы белизны, догнал их газик. Шоферскую дверцу распахнул незнакомый человек в заломленной зеленой шляпе и в очках. Да нет, знакомый, оказывается, главный инженер управления Зотов. И вовсе не главный инженер теперь, а директор совхоза «Лубянский», который возник вместо колхоза «Красное солнце», пока не было Степана. Кончилось правление Гени-футболиста. Опять вернулся учить студентов русскому языку, а на его место в совхоз поставили Зотова.
— Вижу, нашенские. Садитесь! — крикнул Зотов.
Степану понравилось, что директор сам ведет машину, причем уверенно. Иногда повернется к ним вполоборота и почти на дорогу не глядит. Так могут ездить только люди, которые давно привыкли к баранке.
Степана Зотов узнал.
— Загостился что-то, Степан Никитич, — сказал он, — тут слухи пошли, что вовсе не вернешься.
— Да, теперь я, считай, отрезанный ломоть. Работаю автокарщиком на заводе.
— Вот те раз, ексель-моксель! — воскликнул Зотов. — А как Лубяна?
Почему-то к месту и не к месту вставлял Зотов эти свои слова, вроде любимых Степановых «сундук, сорок грехов».
— А видишь ли, товарищ Зотов, тут мы одно время сами на себя махнули рукой. Живем далеко, молоко не доится, зерно не растет. Чем у себя людей смешить, дак лучше в другом месте делом заниматься.
— Ну, теперь по-иному будет, — сказал Зотов.
— Дак кто себя хулит, когда начинает. У всех все хорошо поначалу бывает. Вот я уж много председателей пережил, — начал Степан, — ни один ведь себя не хаял, когда на председательский стул садился.
— Я-то какой по счету?
— Дак ты ведь директор. Директор-то первый. А председателей я пережил двадцать пять.
Зотов посерьезнел и сказал:
— У меня, Степан Никитич, есть одно положительное качество. Может быть, единственное: я знаю, что не больно-то я хороший. На одного себя надеяться не могу. Всех поднять и общими силами делать.
Степан промолчал. И Геня поначалу складно говорил, а потом вовсе замолк. Зотова, видно, это задело, переключился на Аграфену:
— Ты, бабка, я слышал, ворожбой промышляешь? Хочу вот все проверить тебя. Если действительно умеешь угадывать, возьму к себе в штат главной гадалкой и как специалисту платить стану девяносто рублей, ексель-моксель! А то никто узнать не может, то ли жара, то ли холод будет. Вот скажи-ка для начала, тронулась ли Чисть? Мне позарез надо в Лубяне быть.
Тетка Аграфена запыхтела, завозилась на месте. Такой разговор был ей вовсе не по нутру.
— Не туды, дилектор, гнешь. Какая ворожба? У меня травы, а их в аптеке продают. И пользовать этими травами врачи дозволяют, ежели кому по скусу. Не говори так, а то беду накличешь.
Язык у тетки Аграфены был всегда колючий и едкий, что осиное жало, а тут поостереглась, прикинулась вовсе смирной старухой. На что Тимоня говорлив, а с матерью не мог найти сладу.
— Ты уж к ворожбе не гни, Кирилло Федорыч, не гни, — убеждала она директора. — У меня трава да ягода: мята, валерьяна, малина, черница. Все знают, што они полезны.
— Ладно, ладно, — отстал от нее Зотов, видимо думая о своем. — Правильно ты, бабка, говоришь, что перегибать нельзя. Только один раз хорошо-то получилось, когда палку перегнули. Из нее колесо получилось. Благодаря этому и едем.
У Чисти галдели мальчишки, ожидая ледохода. На берегу по суетливой поступи узнал Степан лубянского жителя — конюха Петра Максимовича Куклина. Он выглядел еще суше, личико сморщилось, стало вовсе как дряблая картофелина, но такой же был подвижный.
— Давайте-ко присаживайтесь на бревнышко. Посидим не ради кумпанства, а ради приятства, — обрадовался им Куклин. — Теперичка речку не перейдешь, мост только-только до вас мужики убрали.
Зотов расстроился:
— Тьфу, ексель-моксель, окаянная река: как так «не перейдешь»? Мне надо на собрании быть. Дело неотложное.
До Лубяны рукой подать, крайние дома и комолая, без креста, колокольня старой церкви — клуба — виднелись отсюда.
— Надо быть, а не будешь. Вода не девка, не уговоришь! Кури лучше табак. Успокоишься, — сказал Петр Максимович.
Зотов не верил, что перебраться через реку нельзя. Ходил по берегу, печатая резиновыми сапогами крупный узор, выглядывая, не произойдет ли какая оказия. Лицо у него было озадаченное, сердитое. Шляпу снял, вытер платком лысину. Молодой, а лысый. Волосы на висках словно куржавиной прихватило. «Переживает, видно, много, — подумал Степан. — Оттого и лысый и белый».