— Идти-то через речку опасно, Кирилло Федорович, — сказал Степан. — Правда, на фронте хаживали. И я ходил.
— И я ходил, — вставил свое слово Петр Максимович, — но я тогда моложе, еще в степенных годах был.
По льду вовсю бегали мальчишки. Ребята, выросшие на реке, воды не боятся. Лубянцы в ледоход баграми ловили дрова. Бревна, погруженные в воду, плыли, как большие рыбы, иные топляки как сомы, только передний конец виден из воды. Наскочишь на него, так боднет лодку, не усидишь. А Серега на льдинках с шестом катался и, стоя на бревне, мог проплыть. А как вот теперь-то перебраться? Ольга там ждет не дождется. Защемило у Степана под сердцем, побежал бы по льду. До вечера-то больно неохота ждать. Приблизился к Зотову.
— Может, рискнем, пока лед держит? На худой конец раньше срока окунемся. Не больно глубоко здесь, — сказал он.
Зотов посмотрел на него пристально. Не шутит ли? Словно увидев что-то до сих пор не замеченное в его глазах и лице, сказал:
— Ну что ж, коль ты такой… Вдвоем-то, может, и переберемся.
— Что ты, Степа, вовсе спятил? — запричитала тетка Аграфена, увидев, что Степан и Зотов подбирают доски и жерди. — Отступитесь, мужики. К вечеру ведь переедем по воде.
Но Степан не хотел отказываться от своей затеи. Надо перейти. Тем более что Зотова подбил на это. Потом подумал: вдруг и вправду что случится? Скажут — вот дурак! Но отмел опасения: не должно. Сколько раз ходил и ездил по молодому льду, ничего не случалось. Правда, тогда была нужда неминучая, а теперь-то что за нужда?!
— Ладно, я один сначала, а потом уж вы, — распорядился Степан и пошел, взяв наперевес жерди.
Зотов двинулся за ним. Степан бодрил себя тем, что лед еще крепок, что впереди не видно разводий. Перейдет и Ольгу не под вечер, а уже сейчас увидит.
Миновали ломкую полосу припая, перешли на скользкую, как мокрое стекло, середину. Хлюпала под ногами наледь, преграждали путь поднявшиеся на дыбы бутылочно-зеленые льдины. Помогая друг другу, перебрались через этот залом.
— Степан Никитич, — попросил Зотов, — дай я вперед пойду.
Директор был в легкой стеганке, а Степан не догадался снять свое полупальто. Кроме того, тащил сумку, в которой лежала шаль — подарок для Ольги. Не хотел являться к жене с пустыми руками. Но Степан шел впереди. Если искупается, так он.
Оттого, что шли вдвоем, веселее было на душе. И совсем не чужим, а давно знакомым человеком казался ему новый директор, который из-за того, чтобы поспеть на собрание, рискнул перебраться через реку. А на ней вот-вот тронется лед.
Считай, уже перешли Чисть, но вдруг у самого берега возникла длинная полынья. Не перепрыгнешь и не обойдешь. И назад не повернешь. На то, что только преодолели, было боязно смотреть: льдины стояли костром. И все равно, видно, придется ползти назад, если жерди окажутся коротки, не достанут до берега. Степан бросил их. Хватило! То замирая на месте, то рывками бросаясь вперед, перебрался он на берег и сразу же с того конца бросил Зотову длинный сук, а сам, став на колени, прижал переходы к земле, чтоб не двигались.
— Ну-ну, ступай веселее, — подбодрил он Зотова.
Директор побежал по утлым мосткам, но, когда осталось шага три, двинулась льдина. Жерди разъехались. Зотов ухнулся в воду. Схватился за сук, поданный Степаном, и вылез на берег. С него лилась вода, булькало в сапогах. Вид у директора был ошалелый. «Чего теперь с ним делать-то?» — озадачился Степан. Чувствовал перед Зотовым вину за то, что вышло такое. Он ведь подбил его.
— Эх, сундук, сорок грехов, надо было тебя прежде пустить, — сказал директору.
А Зотов, выливая из сапог воду, вдруг расхохотался.
— Ну и герои же мы с тобой, ексель-моксель! Истые герои. Не говори только никому, Степан Никитич, а то просмеют, а жены устроят выволочку. Раньше бы мамка вицей меня за этакую храбрость.
— А меня бы отец чересседельником, — сказал Степан, и на душе полегчало.
В доме смотрителя моста Зотову дали узенькие обстиранные штаны, пока его брюки, носки и портянки, дымясь, сушились перед печкой. Босой, в этих узких штаниках, похож он был на парнишку.
«Вовсе ведь еще молодой он. Сорока-то нет, пожалуй», — оценивал Степан директора.
Смотритель все порывался сбегать в Лубяну за водкой, но Зотов останавливал его. Пили чай. Чокнулся Кирилл Федорович со Степаном чайной чашкой:
— Ну что же, ексель-моксель, за мое крещение и за твое возвращение, Степан Никитич!
— Нет, за одно крещение, — поправил Степан.
Когда шли к Лубяне, Степан пожалел Зотова:
— Из-за какой неволи экую тяжелину ты на себя, Кирилл Федорович, принял? Когда в управлении был, дак, поди, в тепле сидел, при галстуке ходил?