– Бабушка, – не унималась я, – золото ведь не только ищут в земле, его еще моют в воде, я читала. Расскажи, как это делается!
– Ты что, собралась его мыть в дальнем ручье? – смеялась Эмма Францевна. – Там, верно, в воде и в песке что-то блестит. Но это чешуйки слюды или очень мелкие крупинки пирита. Когда приедет Нелли, мы ее туда сводим. Она возьмет пробу и потом все-все тебе расскажет, что и как.
Бабушке ни к чему было объяснять мне, что такое кварц, слюда или пирит. Каждый, кто живет на Урале, немножко геолог от рождения, а у меня к тому же были прабабушка-смотритель краеведческого музея, бабушка-металловед, дедушка-химик и тетя, которая полжизни провела в геологической разведке. Но я не собиралась дожидаться тетю Нелли. Обычно она до осени моталась по экспедициям со своими студентами-практикантами и к нам могла так и не заглянуть. Тайком я отрывала кусочек от розовой застиранной марли, через которую бабушка процеживала морс, подбирала две пол-литровые банки и убегала к дальнему ручью. Через него был перекинут мостик из хлипких жердей, а по обе стороны от воды нависали, почти смыкаясь кронами, кусты черемухи. Одной банкой я зачерпывала со дна чуть-чуть ила и песка с загадочно мерцающей золотой пылью, выкладывала на марлю, растянутую на второй банке, и начинала поливать водой, стараясь, чтобы вся грязь ушла, а золотая пыль осталась. Вымазавшись, как поросенок, и не добыв ни крупинки «золота», я прятала свою самодельную «драгу» в кусты – авось повезет в следующий раз, – а сама садилась на мостик и долго болтала босыми ногами в воде, следя, как расплывается кругами мое отражение.
Вообще-то уходить за деревню, а тем более бродить одной по лесу и болоту мне было строго запрещено. Бабушка и дедушка не должны были ничего знать о моих «опытах». «Где ты только платье так устряпала! – ахала Эмма Францевна. – Неужели ходила на речку?» – «Нет, что ты, – сочиняла я с честными глазами, делая вид, что пришла от подружки, – это просто мы с Леной играли в водяные ляпки! Водой из бочки друг на друга брызгали!» – «Чёрта они в этой бочке, что ли, купают?» – раздумчиво роняла бабушка, но возразить ничего не могла.
Врала я в детстве часто и вдохновенно. Мое вранье бывало шито белыми нитками, только если мне не хотелось напрягаться. В настроении я показывала настоящие мастер-классы, и бабушка, догадываясь, что я «заливаю», ни в чем не могла меня уличить. Она считала, что это сказываются гены моего отца-журналиста. Особых симпатий она к нему не испытывала и считала, что ее Надя, умница и красавица, зачем-то поторопилась выйти за первого же «серьезного» ухажера (хотя в свое время бабушка сама поступила точно так же). По существу Эмма Францевна ничего против зятя не имела. Но его профессия внушала ей предубеждения. «У нас в роду никогда не было болтунов!» – заявляла она во время семейных обедов. Папа за словом в карман не лез, да еще имел нахальство подтрунивать над бабушкиным происхождением. «Ну конечно! – отвечал он. – На вашем языке не разболтаешься. Вы ведь не дадите соврать, Эмма Францевна, в немецком есть такие слова, где пока доберешься до конца, забудешь, что там было в начале!» Бабушка не могла его переспорить и лишь махала рукой. Но когда она видела, как я укладываю листья и цветы между страницами книги или ловлю кузнечиков в траве, то с умилением и торжеством шептала деду: «А все-таки внучка пошла в нашу породу – к земле, к природе тянется!»
…То ли грозы в то время были дольше и сильнее, чем теперь, то ли гипнотизировала меня сопровождающая их атмосфера страха и тайны, но наше «грозовое» заточение продолжалось не меньше часа. Бабушка разрешала открыть двери, только когда гроза уходила и ее нестрашные затихающие раскаты слышались уже где-то за Змеиной горой.