Мне было удовольствием пробежаться босиком по мокрой траве. А бабушка в сапогах и плаще степенно обходила свое хозяйство – сарай, баньку, две теплицы, – чтобы убедиться, что ничего не попорчено грозой, не побито градом, не сорвано ветром. Разрушения случались редко. Но последствия от гроз все-таки бывали. Чаще всего одна или другая половина деревни оставались без света. Тогда приходилось идти на другой конец и звать пожилого электрика по имени Иннокентий Иванович.
Этот аккуратный, подслеповатый, чем-то похожий на седенького крота старичок захватывал из дома свои «когти» и довольно ловко влезал на столб. Пара тычков, легкий треск, и вот уже по деревне загорался свет в окнах. Под столбом стояли бабушка и жена электрика Таисья Федоровна, словно готовясь поймать его на лету, если он вдруг свалится вниз. Но вот Иннокентий Иванович благополучно соскальзывал на землю, поправлял очки, подвязанные за головой бельевой резинкой, и вытирал вспотевший лоб носовым платком. «А теперь пойдемте к нам, выпьем чаю», – приглашала бабушка.
Я высылалась вперед со строгим наказом поймать Кешу и запереть его в доме. Кеша – это был еще один кот, чужой. Его отдал на лето кто-то из маминых или папиных сослуживцев и попросил подержать «на вольных хлебах», с тайной надеждой, что кот убежит или еще как-нибудь сгинет. Кошачья раса, наверное, еще не производила на свет второго такого же зловредного существа. Кеша даже внешне выглядел жутковато. Короткая и жесткая черная, отливающая с боков бурым шерсть, тело гибкое и цепкое, как стальная проволока, тощий хвост с изломом, огромные, вечно угрожающе прижатые к голове уши, исподлобья глядящие наглые желтые глаза… Вот какой это был зверюга. Он ни к кому не ласкался, не мурлыкал, не позволял себя гладить и не терся об ноги. Когда он был голоден, приходил на кухню, садился, поднимал морду кверху и начинал громко и однозвучно выть, как сирена «скорой помощи». Любимым развлечением Кеши было хватать людей за ноги. Предпочитал он голые, но в плохую погоду не брезговал никакими – мог вцепиться и в лодыжку, обтянутую носком или чулком. Впивался бульдожьей хваткой и буквально повисал на ноге, помогая себе когтями. Самое удивительное, Кеша умел орать дурниной, не разжимая своих челюстей. Как-то в выходной нас разбудил мамин вопль, доносившийся с родительской веранды. «Помогите! – кричала она. – Сейчас он мне палец откусит!» Когда я вбежала, мама сидела на кровати и трясла ногой, на большом пальце у нее болтался Кеша, а папа, стиснув кота между колен, с трудом раскрывал ему пасть. Кот утробно урчал, глаза его метали молнии. «Вот это животное, – кротко удивлялся папа. – Первый раз такое вижу. Сам кусает, и сам же и орет!»
Тем летом у нас гостил мой брат, тринадцатилетний Сергуня, внук тети Маргариты. Сергуня был чужд нашей сентиментальности, и первая стычка его с Кешей чуть не окончилась плачевно для кота. Сергуня ходил на ночную рыбалку с дедушкой и вернулся уже под утро. Тихо, чтобы не перебудить весь дом, прокрался в маленький закуток рядом с кухней, где бабушка поставила ему кровать, снял куртку, принялся стягивать сапоги. И вдруг с печи на него свалился черный клубок, который шипел и царапался. После ночи, проведенной на реке, напугать моего брата было трудно. Кеша успел прокусить голенище сапога, однако Сергуня изловчился, схватил его, запеленал в какую-то тряпку, открыл окно и вышвырнул кота прямо на бабушкину грядку с петуниями.
Утром находчивый брат попросил веревку. «Ты что придумал?» – ахнула бабушка. – «Тетя Эмма, будь спок. Тебя обманули и подсунули дикого кота вместо домашнего. По-моему, это помесь с пантерой! Пока он никого не сожрал, будет сидеть на цепи. Что же это такое? Я захожу, никого не трогаю, а он как выскочит…» «Пойдут клочки по закоулочкам!» – поддакнула я. «И пойдут! – мрачно пообещал Сергуня. – Еще как пойдут, если он отвяжется и я его снова поймаю».
Так что Кеша обзавелся ошейником и веревкой, а мы – цепным котом. Но просидел на привязи наш «кот ученый» только до обеда. Потом бабушка не выдержала и отпустила. «Разве так можно?– втолковывала она Сергуне. – Это ведь не овчарка. Это почти котенок, он маленький, глупый». «Да, да, конечно…. Маленький… Только зубы у него длинные. Болотный сапог насквозь прокусил, т-тварь…».
Один лишь дедушка по-настоящему жалел и понимал этого Кешу. «Ах ты, бандитская твоя душа, – говорил он, пытаясь почесать свирепого кота за ухом. – Что накинулись на зверя? У него плохой характер, потому что все его боятся и никто не любит. На его месте хоть кто бы озверел. Вот и хвостик у него сломан, мучили в детстве, наверное…» Кеша изворачивался и норовил укусить деда за палец. Боялся, уважал и никогда не трогал он только Эмму Францевну. Видимо, за то, что она его кормила простоквашей из жирного деревенского молока.