Вот поэтому перед приходом Иннокентия Ивановича нужно было поймать и запереть злобного зверя. Далеко он обычно не уходил. Наша Крыстина бродила по всей деревне, а Кеша торчал во дворе, подстерегая очередную голоногую жертву. И еще бабушку очень смущало, что кот был тезкой Иннокентия Ивановича: «Ты закричишь: «Кеша, Кеша», а Иннокентий Иванович еще подумает, что это мы его Кешей зовем!»
С электриком и Таисьей Федоровной бабушка чинно пила чай на улице под навесом. Стелила хорошую скатерть, пододвигала им варенье, щедрыми ломтями нарезала кекс, горкой насыпала сушки и пряники. Надо сказать, население нашей деревни довольно четко делилось на «путевых» и «непутевых». И если бабушкина натура, в которой буржуазные понятия причудливо сочетались с комсомольской закалкой тридцатых годов, влекла ее к «путевым», дедушку совсем другие паруса неудержимо несли в сторону самых «непутевых» или даже совсем «беспутных».
Образцово-беспутной слыла семья Николая Чахоточного – закадычного дедушкиного деревенского дружка. Вместе со своей женой Натальей он действительно уже несколько лет болел туберкулезом, правда, не чахоткой, а в закрытой форме. Болезнь мешала им держать корову и, как это делали все местные, продавать дачникам молоко, сметану и творог. Но не мешала пьянствовать. Чахоточные гнали самогон и сами почти весь его выпивали. Покупали у них только самые отпетые пьянчуги, которые уже ничего не боялись или верили, что в горючей жидкости дохнет любая бацилла. Да еще – видимо, из соображений человеколюбия, – мой дед.
«Вася, Вася, – укоризненно качала головой бабушка, замечая, как дед прячет на антресоли запотевшую бутылку. – Ты же химик! Неужели ты сам не понимаешь, что это отрава?» – «Почему?» – «Неочищенный-то самогон?! Я знаю, из чего Николай гонит и как он очищает. Анатолий Петрович рассказывал». Анатолий Петрович, бывший военный корреспондент, а ныне дачник-пенсионер, был еще одним бабушкиным «путевым» знакомым, она все время обменивалась с ним и его женой какими-то саженцами. «Не надо повторять сплетни, – защищал приятеля дедушка. – Раньше он, может, и не умел очищать, а теперь я сам его научил и привез ему фильтры. Вчера мы полдня с ним колдовали. Посмотри, жидкость прозрачная, как родниковая вода. Хочешь пригубить?» – «Тьфу!» – сердилась и уходила бабушка.
Эмма Францевна не доверяла людям, которые не моются, не убираются и коротают свой досуг за бутылкой, но даже она каждый раз, собираясь в гости к Иннокентию Ивановичу и Таисье Федоровне, брала с собой мешок с остатками еды для Натальиной «своры». Чахоточные, которые жили, кстати, забор в забор с электриком, славились на всю деревню тем, что подбирали и кормили бездомное зверье. Каждый раз осенью в деревне после дачников оставались пара-тройка «забытых» кошек и одна-две собаки. Все они рано или поздно прибивались к Наталье-благодетельнице и зимовали у нее на сухарях и супе, чуть забеленном молоком. Молоко и свиной смалец Николаю таскала его «путевая» сестра Нюра, у которой было все как полагается – большой дом, ухоженный огород, мальвы в палисаднике, корова, свинья, кролики в сарае. Она справедливо считала, что если брат будет меньше пить и лучше питаться, то, может быть, еще и выздоровеет. Но калорийными продуктами Николай и Наталья по-братски делились с оравой кошек и собак, а сами так и не выздоравливали – только с каждым летом все больше высыхали и слабели от пьянства.
В то грозовое лето Николай уже допился до галлюцинаций. «Василий, выдь сюда! – орал он деду через забор. – Чё я вчера видел! Сижу на мосту, как обычно, пью, горбушкой закусываю. И вдруг из-под быка выныривает… русалка! Настоящая, все у ней как полагается, сверху баба, снизу рыба. Садится на сруб, хвост подбирает, волосы мокрые назад вот так откидывает. Глазищами зелеными смотрит. И грит мне: «Ты, Николаша, свою бабу…» Что именно русалка сказала Николаю про Наталью, я так и не узнала. Бабушка как раз спускалась в погреб и звала меня подать кастрюлю с рассольником. Мы жили без холодильника – такая роскошь в деревне была тогда, в конце семидесятых, всего в двух-трех домах…
В сентябре Николай и Наталья ожидали приезда сына, который должен был вернуться после пятнадцатилетней отсидки. Когда-то он зверски убил свою сожительницу. «Тридцать две ножевые раны! – крякал с какой-то странной гордостью Николай. – И ни одной смертельной! Сам следователь сказал. Пашка дурак, что ушел и запер двери. Выползла бы она на площадку и позвала на помощь – жива бы осталась. А так просто кровь из нее вся вытекла…» Бабушка сдвигала брови и строго смотрела на меня. Поскольку я не уходила, Эмма Францевна напрягала все усилия, чтобы сменить тему. «Не знаешь, Коля, сколько банок огурцов Наталья уже закатала?» – спрашивала она первое, что приходило на ум. Более нелепого вопроса деревенскому алкашу задать было трудно. «А хули нам те огурцы! – хохотал Николай, оскалив рот с черными пеньками зубов. – Нюрка зимой все равно поделится!»