Бабушка, не скрывая, радовалась, что Николаев сын появится здесь не раньше, чем мы уедем в город. Тем летом по радио и так с завидной периодичностью сообщали о сбежавших преступниках и дезертирах из воинской части. Больше всего взрослые пугали меня каким-то сумасшедшим прапорщиком, которого будто бы видели именно в здешних лесах. Как он сбежал, зачем сбежал, что натворил и правда ли был сумасшедшим – не помню. Странное слово «прапорщик» одновременно смешило и пугало, мне он представлялся чем-то вроде сказочного козлоногого лешего, который ночью рыщет по нашим горам, перекатываясь с Крона на Змеиную и обратно, а днем отсиживается в болоте у кикиморы. Я твердо знала, что ни леших, ни кикимор не бывает, но на всякий случай их полагалось бояться. Пару раз этот прапорщик мне даже снился, и я от страха просыпалась в жарком поту, хватая ртом воздух, путаясь в марлевом пологе. А днем все страхи развеивались, и мы с подругой Ленкой распевали, гуляя по деревне: «Вон кто-то с горочки спустился – наверно, прапорщик идет!». Это десятилетняя тертая, знающая жизнь Ленка выводила, а я тоненьким голосом подхватывала-подтявкивала: – «На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет!» Еще подруга научила меня петь: «И красный орден на грудях» вместо: «на груди», – и, соответственно, «зачем-зачем я повстречала его на жизненных путях». «Артистки!» – колобком выкатывалась со своего двора хозяйственная Нюра, уперев руки в бока наподобие буквы «Ф». «Из погорелого театра!» – гаркал дед Митроха, отец Нюры и Николая, устраиваясь поудобнее на завалинке.
Дед Митроха прошел всю войну, но за свою хмельную и безалаберную жизнь не удостоился в деревне к восьмидесяти годам не то что отчества – даже полного имени. Тот же строгий деревенский этикет позволял называть полным именем его сноху-алкоголичку Наталью. Однако просто Нюрой или даже Нюркой оставалась для всей деревни Митрохина трезвая, бережливая и трудолюбивая, но незамужняя дочь. Нюра, конечно, отзывалась и на эту кличку, больше подходящую для телки или козы, но ей было обидно.
«Разве меня не сватали? – жаловалась она моей бабушке. – Ванька Поляков два раза сватал. Один раз – смолоду. Я не пошла. У них в семье были все уроды вроде Кольки нашего, сплошная голь да пьянь, очень мне это было надо. А второй раз он вернулся уже недавно, как у него жена умерла. В город позвал. Я долго думала, но все равно не пошла. В городе я теперь не привыкну, и хозяйство оставить не на кого…» «Так пусть, Анна Дмитриевна, он к тебе сюда переезжает!» – предлагала моя бабушка. «Ох, насмешила! – захлебывалась Нюра мелким кудахтающим смехом. – Приехал как-то, я ему велела почистить в коровнике, чё рукам-то зря пропадать. Так он раз, другой скребком прошелся – и бегом на реку с удочкой. Только пятки засверкали. До ночи хоронился, а утром уехал к себе в город. Нахлебников мне тут не надо, я лучше одна как-нибудь…»
Нюра и бабушка симпатизировали друг другу. Бабушка уважительно рассказывала, какая у Нюры на кухне сверкающая чистота, как красив добела выскобленный некрашеный деревянный пол, как рационально ведется хозяйство – ни клочка земли в огороде впустую не пропадает, ни крошки еды не выбрасывается… И Нюра, от всей души презирая дачников, всех своих покупательниц, которые несли ей живые деньги за молоко и сметану, делала исключение для моей бабушки за то, что она единственная из всех называла ее Анной Дмитриевной, и отзывалась о ней так: «Францевна баба правильная, хоть и не без форсу». Нюра даже угощала меня крыжовником, который у нас почему-то упорно не желал давать плоды. Но это не мешало ей потом приписывать лишние гривенники к нашему счету за молоко и в итоге не оставаться в убытке.
Мы уезжали с дачи в середине августа. За нами на «газике» прикатил мой дядя Степа Гартунг. Внезапно с ним приехала и его мать. Утром вся деревня с изумлением наблюдала ее пробежки по берегу в купальнике, приседания и вскидывания ног, а затем «водные процедуры», когда пятидесятичетырехлетняя тетя Нелли просто перелезла через перила моста и сиганула вниз «солдатиком». «Слышь, Францевна, это сестра твоя или как?» – поинтересовалась Нюра, которая как раз гнала корову мимо нашего огорода. – «Сестра». – «Старуха, а чудит», – удовлетворенно кивнула наша молочница.