Утомленный искусством Калью и злая Света искали ухода от темы, и Калью его нашел, причем на редкость удачный. Безо всякой связи с предыдущим он объявил:
- Очень не хочется уезжать обратно в колледж.
- Калью учится в Англии, - ненавидящим голосом сказала Света.
- Охуительно! - давясь от экстаза, восхитился Илья, - то есть вот так просто возьмешь и поедешь!? Нет, серьезно!? А как он называется?
На английском, в придачу к неистребимому акценту, Калью мял слова и гнусавил.
Разобрать, что он говорит, Роме не удалось, да это было и не нужно.
- Серьезно!? Так это же знаменитый колледж!
Калью робко удивился осведомленности Ильи в вопросах британского просвещения.
- Ну, конечно, слышал! Это же один из трех лучших колледжей: Итон, Оксфорд и этот: - Илья явно не знал, как называется третий лучший колледж, - ну, этот: ну, твой, в общем. Конечно, слышал!
Разъяренная Света чуть ли не силой уволокла упирающегося Калью, собиравшегося к всеобщему удовольствию, разъяснить, что Оксфорд - не колледж, а университет.
Заметно потеплело, и на улицах показалась уже кое-какая жизнь, особенно вялая ранним воскресным утром. Под обсуждение доверчивого студента Страдзинский шествовал, не то чтобы раздираемый (долой штампы), а наполняемый миролюбивой кучей противоречивых ощущений.
Прежде всего, ужасно хотелось спать, во-вторых, зверски болели ноги, а в-третьих, Страдзинский ощущал себя необыкновенно глупо. Удручающе подростковые гулянья под луной с отнюдь не блистательными пейзанками никак не составлялись в целое с рисовавшимся ему образом многообещающего художника Романа Страдзинского.
Однако в то же время он ощущал, что можно быть собой и не нужно играть ранимого человека искусства - роль, удававшаяся ему чаще всего, или молчаливого самца-меланхолика, или веселого и циничного мерзавца - самая выигрышная, но и реже всего дававшаяся.
В то время как Рома, будучи собой, развлекал Любу негромкой беседой, Илья окружал Машу настоящим эверестом слов. В отличие от Страдзинского, он ограничивался всегда одним амплуа, отшлифованным зато до почти безотказного блеска.
Но сегодня его героические усилия натыкались всёё на ту же безразлично витающую улыбку и односложные ответы. Правда, Страдзинский начинал подозревать, что это и есть максимальное проявление ее чувств.
В подтверждение тому, Люба, угадывая в мельчайших нюансах настроение подруги, думала, что та, похоже, завтра в Юрьевск не поедет. Самой же Любе нравился спокойный, симпатичный парень с идущей ему сережкой, она не чувствовала своего обычного с мужчиной, тем паче малознакомым, смущения.
Гуляя, они набрели на открытый киоск. Живительная пивная струя оживила впадающие в похмелье сонные Ромины мозги, и он обнаружил, что Илья, уже минут десять рассказывающий занимательную байку, рассказывающий увлекательно, с хорошо поставленными артистическими паузами, несет полную ахинею.
Кроме того, что Илья никак не мог выбрать в каком лице: первом или третьем ему рассказывать, в байке решительно невозможно было уловить никакого смысла, там присутствовали неисчислимые персонажи, все мыслимые виды наркотиков, какой-то московский клуб, названия дюжины российских и европейских городов, а вот смысла не было.
Было очевидно, что веселье пора заканчивать, и оно закончилось.
V
Страдзинский разлепил левый глаз и, приподняв бровь, прополз им по комнате, затем, осмелев, распахнул и второй - похмелье не подступило день начинался удачно.
Натянув джинсы и рубашку, Страдзинский по привычке похлопал по нагрудному карману, ища сигареты, но, вспомнив, что бросил еще два месяца назад, двинулся вниз, шлепая босыми пятками по ступенькам.
Дом, старый добрый трухлявый дом, с заедающими рамами, запущенным садом, скрипучими лестницами, облупленной плитой, верандой, переплетенной желтыми и белыми стеклами когда-то в шахматном, а теперь безо всякого порядка, таз с потеками под умывальней, сломанный, но не выброшенный и не починенный холодильник, лет пятнадцать обживающий угол табуретной тумбочкой, метина на прожилчатом дереве стола, оставленная маминой сигаретой, скатившейся с пепельницы, абажур с выщербленным им же самим треугольником - следствие практики пластиковым и зачем-то ярко-красным мечом:
Придя в упадок после смерти деда, дом стал выказывать еще больше характера:
запахи, знакомые с детства, стали сильней, лестница скрипела громче и музыкальней, а развалившаяся стремянка валялась под кривенькой яблонькой, дыша многолетними историями.
Страдзинский воровато, но с раздражением скосился на веранду, где тюбики, коробочки, перья, кисточки и многосвечная лампа в образцовом порядке уже неделю ожидали старательного работягу.
В общей сложности Рома провел за работой едва ли час. Собственно, в Юрьевском так бывало всегда. Каждый год приезжал сюда Страдзинский, исполненный боевого задора, уверенный, что в этот-то раз он: и каждый раз уезжал домой с пустым этюдником.
В сущности, право на безделье Страдзинский заслужил двухмесячным каторжным трудом над одной милой сказкой для совсем маленьких, из тех, где на страницу приходится красочный рисунок и два-три крупношрифтовых (не стоит утомлять родителей) абзаца. Заказ на нее счастливо достался ему в венском издательстве, и теперь измученный дотошными австрияками, но довольный Рома собирался в Юрьевском лениво просмотреть все еще раз, может быть, что-нибудь набросать, тем более, что настроение одного-двух рисунков казалось ему несколько выбивавшимся из общего, но как-то:
Под взглядом дедушки, осуждающе глядевшего с выцветшей огоньковской иллюстрации, зачем-то утвержденной на стене лет двадцать назад, нерадивый внук поежился и неожиданно подумал, что, если снять теперь фотографию, на поблекших обоях обозначится яркий прямоугольник.
Страдзинский тряхнул головой, распахивая холодильник, и, почесав в затылке, решил, что готовить сегодня лень (так он решал два раза из трех). Здешние ресторанные цены могли придавить кулинара в ком угодно.
Здоровенный дом, выстроенный Стасиным папашей, стоял через дорогу белокаменной махиной. Рому передергивало каждый раз, когда он видел это вычурное чудовище.
Кривые лесенки, винтом взлетающие к крыше, многоуровневые залы, узенькие наглухо зашторенные окна, дорогая мебель того сорта, что уместен исключительно в офисе:
За распахнувшейся дверью обнаружился карамельной расцветки халат. Слепя бордовыми цветами на лазоревом фоне, он бессильно пытался прятать под складками обильное тело.
- Ромочка, заходи, - сказала Галина Петровна, приоткрывая щелку между собой и косяком, - ты еще не обедал?
Ромочка, сглотнув слюну, отказался - он обедал у них только вчера. Наскоро поздоровавшись со Стасом, Страдзинский попросился в душ неоспоримое преимущество обогащения этой семьи.
После душа, чая и жалоб на Стасино разгильдяйство Страдзинский, соблазнив наследника дармовым пивом и роскошью интеллектуального общения, отправился с ним в "Поплавок" - единственный здешний бар, где еда не извлекалась из микровэя с обязательным приложением желудочных расстройств.
В серой безнадежности неба появились голубые проруби. Обсудив прогнозы, приметы и вообще особенности здешнего климата, они решили, что пляж станет доступен на днях.
В уютном окружении тяжелой мебели и вычурных ламп, Страдзинский, с аппетитом хлебая солянку, старался не допустить сползания разговора в область искусств.
Стас отчего-то чрезвычайно любил излагать ему свои каннибальские суждения о живописи.
- Кстати, Стас, а кто вчера Анечку провожал?
- Я, - Стасик, отведя глаза, приступил к заинтересованному изучению стены, кажется, даже покраснев.
В паузах, оставляемых скверной отечественной эстрадой, было слышно, как шуршит песком набегающая волна.