Обычно в этом месте никого не было, Пекорини нечасто приходили сюда, только в очень особенных случаях. Но сейчас Джулио оказался здесь не один: перед входом в круг на одном из обломков каменного трона сидел высокий мужчина в легкомысленном одеянии из полупрозрачной ткани и серебристых листьев, в большой рогатой короне-полумаске и с длинными серебряными волосами. В правой руке он держал золотую чашу.
Джулио замер, не решаясь ступить дальше.
– Что стоишь, лэанн Пекорини? – насмешливо спросил мужчина на сидском спеахе. – Иди сюда.
Джулио сделал шаг вперед, еще один, потом спохватился и остановился – не без труда. Очень хотелось посмотреть в глаза этому сиду, но Джулио в последний момент удержался – вспомнил историю с паладином Анхелем и парковым лабиринтом. Не хотелось бы так же вляпаться. Вспомнив это, он и понял, что сон каким-то образом реален. И что бы он тут ни сделал – это будет иметь значение для его дальнейшей судьбы.
– Боишься, – не столько спросил, сколько отметил сид, устраиваясь поудобнее на обломке древнего каменного трона.
Джулио ему не ответил, наклонился и сорвал несколько цветков у обочины тропки, а потом быстрым шагом пошел к кругу из колонн. Надо было пройти мимо сида, а это было непросто – тот, развалясь на камне, вытянул ноги поперек тропки, и, конечно же, попытался сделать подножку, но Джулио все-таки как-то сумел извернуться и перепрыгнуть, оказавшись уже в круге колонн. Там он выдохнул.
– Думаешь, там я тебя не достану? – рассмеялся сид, разворачиваясь на камне так, чтоб оказаться лицом к кругу.
Конечно же, Джулио так думал, но от этих сидских слов всякая уверенность в собственной безопасности пропала. Все же он обошел алтарь, положил на него цветы и опустился на колени. Пошарил в кармане в поисках четок и только сейчас заметил, что на нем не паладинский кадетский мундир, а обычная цивильная одежда. Джулио зажмурился и усиленно представил себе, что это не так, что на нем все-таки мундир с большими удобными карманами, а в левом кармане – четки, пятьдесят продолговатых бусинок из нефрита и золотой листок аканта. Вообще-то сначала у него были четки из оливковых косточек, как и у всех кадетов – выдали всем одинаковые при поступлении в Корпус. Но те четки Джулио успешно потерял (за что полагались три дня в карцере с покаяниями). Вторые и третьи тоже (четыре и пять дней карцера соответственно). Эти же ему дал отец и сказал, что если он и их потеряет – то он, маркиз Пекорини, сам, лично позаботится, чтобы беспутного сынка отправили в самый отдаленный монастырь с самым строгим уставом. Потому что это была, ни много ни мало, семейная реликвия. Джулио тогда даже удивился – чего это отец отдал ему такую ценность, и проникся.
Воображение у Джулио всегда было хорошим, даже чересчур, и к тому же он умел менять собственные сны усилием воли. Совершенно бесполезное в реальной жизни умение, но сейчас вдруг очень пригодилось. Карманы ощутимо потяжелели, и когда он сунул руку в левый, то тут же четки и нащупал. Вынимать не стал, только поднял голову и посмотрел на сида… и наткнулся на его взгляд.
Огромные золотисто-зеленые очи глядели на него насмешливо и заинтересованно одновременно. Джулио почувствовал, что не может отвести взгляд, и что сид смотрит ему прямо в душу, видит самые тайные мысли и желания.
А сид встал, подошел к самому кругу, поморщился, шагнул еще, с усилием, словно преодолевая встречный поток воды, и оказался внутри круга.
– Это место было когда-то моим, лэанн Пекорини. Ты наивно думаешь, будто я не могу войти сюда?
Он подошел еще ближе, протянул чашу:
– Как тебе, должно быть, тяжко соблюдать эти глупые обеты, лэанн Пекорини. Никто из вас прежде не отдавал себя Сияющей, слишком вы любите удовольствия. Бери чашу, пей и живи радостями, а не служением и воздержанием.
Джулио каким-то образом нашел в себе силы помотать головой. Сид рассердился, швырнул чашу на землю, и она скатилась к краю круга, проливая золотисто-радужную жидкость, от которой тут же начали подниматься вверх струйки разноцветных испарений.
– Упрямство – особая черта вашего рода, за то я вас и люблю, – сид подошел еще ближе, почти вплотную к алтарю, и остановился. Наклонился, неотрывно глядя в глаза Джулио. Протянул к нему руку, не касаясь алтаря, и дотронулся до его губ: