Иногда Валерио везло, и он оказывался в этом дворе, когда там никого не было. А иногда – нет. Члены семьи, которых он там заставал, реагировали на него по-разному: братья и сестры с вполне дружескими усмешками интересовались, не забыл ли он семейную науку, тетки и дядья то ехидничали по разным поводам, то презрительно высказывались об «отщепенце» и «предателе», а дед с мачехой тут же начинали его проклинать. Потому он обычно торопился побыстрее покинуть двор – хоть для этого и надо было пройти через дом или взобраться по лозам винограда на забор.
Сегодня не повезло – во дворе у фонтана стоял столик, за ним, развалясь в кресле, сидел дед и, причмокивая, уписывал равиоли в остром соусе, запивая белым вином. Несмотря на почтенный возраст в восемьдесят лет, дед на свои годы не выглядел, имел отменное здоровье и мог себе позволить есть что хочется. Все-таки восьмая часть альвской крови кое-что да значит. Рядом с ним в другом кресле восседал дядя, глава подпольной воровской гильдии Модены, и пожирал с вертела жареного поросенка.
– О, явился! – вытерев салфеткой лоснящиеся губы, сказал дядя. – Ишь какой расфуфыренный, прям как попугай.
Валерио мельком глянул на свое отражение в стеклянной двери жилых комнат, выходящих во двор. И верно, в этот раз на нем почему-то был парадный мундир, да ко всему прочему еще и все пять больших наградных знаков навешаны – три на перевязи, один на шее и один на эфесе меча, да еще на правом плече над локтем семь малых акантов приколоты.
– Нет чтоб семейным делом заниматься, он на службу королевскую подался, – пробурчал дед. – Позорище. Не было такого никогда, чтоб Филипепи на Корону работали, а ты, мало что служишь, так еще и фамилию нашу позоришь. И всё ради этих цацек королевских и церковных. И зачем только я тебя нашему ремеслу учил…
Валерио поднял глаза к небу и тяжко вздохнул. Конечно, настоящие дед и дядька сейчас, скорее всего, спят в Модене, и думают, что им просто снится блудный сын семейства Филипепи. В мистическом сне всё реально только для тех, кто умеет туда ходить. Простые люди, даже если и попадают в чужой такой сон, не могут отличить его от обычного.
Он подошел к столику, и дядя пинком отодвинул для него свободный стул:
– Садись, засранец, раз уж пришел. Таких равиоли и такой поросятины в твоем Корпусе, небось, не приготовят.
Валерио посмотрел на столик, на румяную поросятину и даже на вид вкусные равиоли, подумал, что ведь во сне можно и поесть. Но есть за одним столом с дедом и дядей не хотелось – никакого ведь удовольствия. Так что он покачал головой:
– Увы, дядюшка, спасибо – но нет. Язва у меня, так что ни равиоли, ни поросятину я есть не буду. Да и некогда.
Обошел столик за их спинами по кругу, сказал:
– А что касается ремесла… спасибо за ученье, оно и для паладинства в чем-то полезным оказалось, – и он бросил на столик перед ними кошелек, серебряную палочницу и часы, которые только что ловко вытащил из дядиных карманов. – Как видите, ничего не забыл. А теперь – прощайте, я спешу.
И он двинулся к стеклянной двери, слыша за спиной одобрительное бурчание деда:
– А пальцы-то по-прежнему ловкие! Эх, Валерио, не подался бы ты в паладины – был бы сейчас на дядькином месте. Небось у тебя он попятить кошелек не смог бы.
Дядя что-то возмущенно проговорил, но Валерио уже не расслышал – шел коротким коридором через дом к выходу, и когда толкнул тяжелую дверь на улицу – оказался уже не в Модене, а на высоком обрывистом берегу быстрой и неширокой речки, бегущей среди зеленых лютессийских холмов с белыми известняковыми скалами.
На обрыв снизу, с узкой полоски галечного пляжика, вела лестница из вбитых в склон деревянных колод, и по ней поднимался Ренье. Одет он был в закатанные до колен холщовые штаны и в простую рубашку, и волок большую сетку, полную трепещущей серебристой форели. В другой руке у него была корзина с мокрым бельем.
Филипепи посмотрел направо, туда, куда выходила эта лестница. Там была утоптанная площадка, огороженная по краю обрыва заборчиком, к площадке примыкал двор небольшого сельского дома. Сам дом выглядел небогато, но крыша была целой и явно недавно подлатанной, стены побелены, деревья в саду обрезаны, сорняки на огороде выполоты. Во дворе стояла большая сушилка для рыбы, и на ней под мелкой сеткой висела партия форелей. Из трубы летней кухни вился дымок и доносились запахи клубничного варенья. Вдоль ограды садика тянулась веревка, на которой сушилось белье – в основном женские панталончики и сорочки, пара мужских подштанников и рабочих рубах. Филипепи прислушался – из летней кухни доносились стихи на фартальском, из тех, какие в школах учат для запоминания грамматических правил и произношения.