Добравшись до спален и своих постелей, они еще долго не могли заснуть, делясь впечатлениями. Впрочем, далеко не все захотели рассказать, что с ними было в мистическом сне. К примеру, Анэсти рассказывать отказался наотрез, как и Дино. Ханс же сказал, что во сне встретился с дедом и с превеликим удовольствием высказал ему всё наболевшее, и заявил, что его решение быть паладином окончательное и бесповоротное. Дед, по его словам, долго ругался, но в итоге махнул рукой и написал завещание на Хансова отца без всяких условий. И теперь Хансу очень интересно, как оно будет на самом деле. Кадет Камилло, очень мрачный и грустный, тоже не захотел рассказывать, и вместо того, чтобы спать, пошел в церковь на ночное бдение. Немного подумав, вслед за ним ушел Рикардо, догнал у порога церкви и долго с ним разговаривал, сидя на ступеньках. Когда они вернулись в спальню, те, кто еще не спал, отметили, что Камилло явно полегчало. Никто из кадетов не удивился: знали, что у Рикардо есть дар утешения и понимания, и многие, бывало, с ним откровенничали так, как не стали бы с кем-либо другим. К тому же Рикардо никогда никому не рассказывал чужие тайны, и ему можно было поведать даже самое сокровенное.
Но больше всего кадетов, конечно, интересовало, что было во сне у Джулио и как это он сумел пройти испытание. Карло всем взахлеб рассказывал, что ему приснилась бабушка, которая очень сожалела, что отправила его в Корпус, и предлагала отказаться от паладинства, обещая отписать ему полностью всё родительское наследство и сверх того активов на тысячу эскудо, но Карло назло бабушке проявил упрямство и отказался покидать Корпус, и таким образом прошел испытание. Джулио на это только плечами пожал и ничего не стал рассказывать, улегся в кровать, укрылся с головой и демонстративно захрапел.
Как и было обещано, побудку прозвонили не в семь утра, а в восемь, и паладины с кадетами, выбираясь из кроватей, тут и поняли, почему наставники сделали им такую неслыханную поблажку: болело всё, как после тяжкой и долгой тренировки.
Карло и Джулио, конечно, встали пораньше, чтобы приготовить завтрак, и вместе с ними поднялся Рикардо, который помог им натаскать в кухню воды и наколоть дров.
На завтрак все сходились долго, были вялые и пришибленные, даже есть не очень хотелось. Усаживаясь за стол, Бласко как раз на это и пожаловался:
– Что-то мне кажется, я не буду завтракать. Как-то даже тошнит, что ли.
– Это после вчерашнего «чая», – сказал Робертино, вынимая из кармана большую жестяную коробку из-под леденцов. – Видно, с непривычки. Ничего, у меня есть подходящие пилюли.
Он выставил на стол коробку, открыл:
– По одной, рассасывайте. Должно немножко помочь.
Жоан взял пилюлю, кинул в рот:
– Дедуля предупреждал, что после первого раза будет погано. Советовал, кстати, пару палок выпыхать. Но не сразу, а утром, после завтрака.
Робертино кивнул:
– Верно, хороший совет. Похожий «чай» я как-то заваривал с приятелями-медиками, чтоб перед экзаменами память прояснить… только мы туда снотворного не клали. Видимо, тошнота и вялость как раз из-за того, что намешаны снотворное и стимуляторы.
– И какие-то фейские травки, – вздохнул Энрике, подошедший за пилюлей. – Меня сразу в Фейриё унесло, даже заснуть не успел. Чувствовал, что тело здесь, а сам я там.
Он передернул плечами:
– И сразу там ко мне родня альвская прицепилась, тьфу. Соблазняли могуществом и всяким… разным. Знали б вы, с каким удовольствием я их руганью обложил! Кстати, о ругани – спасибо, Жоан, за науку. Все-таки сальмийская нецензурщина, что ни говори, хорошая штука. Родственничков так и перекорячило. Вот не вру – воочию увидел, как от ругани уши вянут!
Остальные захихикали, представив себе темных альвов с вянущими острыми длинными ушами. Энрике и сам повеселел, вспомнив, взял пилюлю и сел за стол. Оливио и Тонио, выцарапав и себе по пилюльке, передвинули коробку дальше по столу, где к ней потянулись и другие страдальцы, Робертино только и успел крикнуть, чтоб по одной для Джулио и Карло оставили.
Тут как раз из кухни и появился Карло со стопкой тарелок, и, зевая, принялся расставлять их по столу. Делал он это очень медленно и при том спотыкался, так что другие кадеты молча встали и пошли на кухню за посудой, чтобы ему помочь.