Янне, который хотел бы быть дома, рядом с другими пожарными, который только и мечтает о том, чтобы натянуть свою защитную форму и кинуться в кипящую задымленную тьму, чтобы спасти то, что еще можно спасти.
— Малин, ты весь день так будешь стоять?
«Сажа, — думает Малин. — Грязь. Сколько времени пожарные отмывают свои лица после такого дня?»
— Малин!
Она выходит из задумчивости, садится в горячую и душную машину.
Я мертва.
Бороться бесполезно.
Полиэтилен, несмотря на сплошную черноту, похож на пленку для хранения продуктов, он больше не может удержать меня здесь, да и изначально не мог, но в нем я почему-то чувствовала себя защищенной. Я ощутила свою свободу, когда вдруг оказалась у вас, мама и папа, увидела ваше отчаяние, когда хотела рассказать вам, что я все же существую, несмотря ни на что, и у меня в каком-то смысле все в порядке, хотя мне по-прежнему страшно и грустно оттого, что моя жизнь оказалась такой короткой.
Но что такое время?
Мне легко говорить.
Мама и папа.
Я знаю, что для вас время потечет медленно. Ничто так не замедляет время, как боль.
А ваша боль никогда не пройдет.
С годами она изменит цвет, оставит след на ваших лицах, по ней мир будет судить о вас.
Вы будете скорбеть, мама и папа, и в этом есть утешение. Потому что если вы скорбите обо мне, то вы — это немножко я, а если вы — это я, то мы вместе. Правда?
Папа, я хочу утешить тебя.
Когда мне станет хорошо, я сообщу вам.
Только один человек может погасить мою тревогу, и она знает об этом.
Я взлетаю к небу.
Зной, мучающий всех вас, мне не страшен. От жары здесь не остается и следа.
Я парю над машиной, заглядываю в лицо Малин Форс. С каждым днем ее синие глаза становятся все более усталыми, хотя она не подозревает об этом, но и все больше светятся уверенностью.
Только скорбь остается неизменной.
И страх, который она без устали пытается прогнать.
Они направляются к прокурору, одному из тех, кому выпало работать летом, — он не в восторге от необходимости явиться в офис в воскресенье вечером. Тот же прокурор чуть раньше отказался от предложения Свена Шёмана взять на себя ответственность за предварительное следствие — сказал, что они могут продолжать работать сами, пока не придут к чему-нибудь.
Малин переговорила со Свеном по телефону, он одобрил их желание еще поработать с Луисой Свенссон: «Проведите обыск, только не ездите туда одни — кто знает, что она может выкинуть, если вы и впрямь на пути к разгадке».
Свен сказал также, что они наконец-то — «чертовски поздно из-за этих треклятых отпусков» — получили выписку о звонках с мобильного телефона Тересы Эккевед. Выяснилось, что она часто звонила Натали Фальк, иногда Петеру Шёльду, а еще родителям — и больше никому. «Похоже, она была очень одинока», — сказал Свен. Технический отдел пока не получил ответа ни от Yahoo, ни от Facebook, занят тем, что бьется над идентификацией вибратора. Быстрый поиск в Интернете выдал ссылки на девятьсот производителей.
Малин думает о Юсефин Давидссон. Об идее насчет гипноза, которую пока не применяли на практике. Надо взяться за это дело.
Прокурор — недавно назначенный молодой человек по имени Турбен Эклунд.
Малин смотрит в окно машины, но вместо города видит свое лицо, свои глаза, их взгляд и задумывается, что меняется в этом взгляде с годами. Вдруг ей становится страшно, холодок пробегает по жилам и капиллярам, ледяной и острый нездешний холодок. «Это не мое лицо в окне, — думает она, — это лицо Тересы Эккевед». И Малин знает, чего та хочет, о чем взывает ее белая безжизненная кожа, прозрачные бесцветные глаза.
Губы шевелятся.
Что произошло?
Кто?
Что, почему?
Только ты, Малин, можешь помочь мне обрести покой.
Образ тут же исчезает, опять появляется хорошо знакомое собственное лицо Малин. Черты, которые она привыкла воспринимать как данность.