Я кивнула.
Мы долго молчали. В этой паузе было больше, чем мы могли бы сказать словами.
— Тебе страшно? — спросила она.
— Да, — честно ответила я. — Но ещё страшнее не знать.
Лиза улыбнулась так, как улыбаются люди, пережившие многое:
— Значит, ты уже готова.
Днём мы с мамой поехали в город.
Она хотела купить ткань для новых штор, а я просто сидела рядом, смотрела в окно.
На обратном пути мама вдруг заговорила:
— Знаешь, Лиза всегда была особенной. Её слушали даже взрослые.
— Почему? — спросила я.
— Потому что она слушала других, — сказала мама. — Не перебивала. А это редкость.
Я подумала, что это правда. В Лизе было что-то… большее, чем просто воспоминания. Она сама стала частью этой истории.
Вернувшись, я снова вышла в сад.
Села у старой яблони, на которой были вырезаны буквы. Провела пальцами по этим буквам — «Л + А».
И вдруг вспомнила слова из письма: «Иногда уход — это тоже защита.»
Что, если Анна ушла не потому, что хотела забыть, а потому, что хотела спасти кого-то? Может, даже Лизу?
Эта мысль впервые показалась мне возможной.
Вечером мы сидели с Ильёй на веранде.
Ветер шевелил шторы, свечи колыхались, и тени танцевали на стенах.
— Что, если правда окажется больнее, чем мы думаем? — спросил он.
— Тогда это всё равно будет правда, — сказала я. — А ложь больнее в конце.
Он смотрел на меня долго.
А потом тихо сказал:
— Ты изменилась.
Я чуть улыбнулась:
— Ты тоже.
Ночью я не могла заснуть.
Думала о словах Анны, о тишине, которая, кажется, прячется за каждой стеной этого дома.
И вдруг услышала шаги за дверью.
Тихие, почти неразличимые. Как будто кто-то стоял в коридоре и не решался войти.
Я подошла к двери и открыла её.
Там никого не было. Только лёгкий сквозняк коснулся лица, как чья-то рука.
Я вернулась в комнату и села за стол.
Взяла лист бумаги и начала писать: всё, что вспомнила, всё, что нашла, всё, что услышала. Писала быстро, словно боялась забыть хоть одно слово.
Слова ложились ровно, и с каждым предложением я чувствовала, как будто сама распутываю узел.
На следующий день дождь кончился.
В саду стояла удивительная тишина, нарушаемая только звуками ветра, птичьим щебетом и далёким лаем собаки с другой стороны реки.
Я сидела на крыльце с Лизой. Она перебирала платки, а я смотрела, как солнечный свет ложится полосами на её волосы.
— Ты похожа на неё, знаешь? — вдруг сказала Лиза.
— На Анну? — спросила я.
Лиза кивнула:
— Не только внешне. В том, как ты смотришь и как молчишь.
Днём я пошла в сарай, который мы с Ильёй нашли в первый день.
Он всё так же стоял наполовину разрушенный, с досками, покрытыми зелёным мхом. Внутри пахло сыростью и старыми тряпками.
Я провела рукой по стене и нашла царапины.
Не буквы, не слова — просто линии, как кто-то водил ножом или гвоздём.
В этих линиях было что-то тревожное. Будто человек, который их оставил, не мог сказать словами то, что чувствовал.
Я вернулась в дом и села на кухне с Лизой.
На плите медленно закипал чайник, а сквозь окно пробивался свет.
— Лиза, ты знала, что Анна хотела уйти? — спросила я.
Она молчала, глядя куда-то в окно. Потом тихо сказала:
— Догадывалась. Но я верила, что она не уйдёт. Потому что мы нужны были друг другу.
Она опустила глаза:
— А потом оказалось, что даже любовь не всегда удерживает.
После обеда я долго сидела с дневником Анны.
Читала короткие фразы, списки дел, обрывки мыслей.
«Поговорить с Лизой. Не смогла.»
«В саду пахло яблоками. Захотелось плакать.»
«Если уйду — она будет в безопасности?»
Я провела пальцами по этим словам. Бумага была тонкой, чуть шероховатой, и казалось, что между буквами осталась её тёплая ладонь.
Вечером мы снова сидели с Ильёй на веранде.
Ветер шевелил занавеску, и в комнате пахло деревом и чаем.
— Ты не боишься узнать правду? — спросил он.
— Боюсь, — честно ответила я. — Но ещё больше боюсь не узнать.
Илья тихо кивнул:
— Я думал, это будет проще. А оказалось, что каждое слово цепляет за что-то своё.
Мы смотрели в сад, где между яблонями лениво кружились листья.
Поздно вечером Лиза показала мне ещё один конверт.
— Я хотела сжечь его, — сказала она. — Но не смогла.
Внутри было письмо, написанное твёрдым, чуть угловатым почерком.
«Прости, что не сказала тебе всего. Я не могла иначе. Я хочу, чтобы ты жила спокойно, а не ждала меня. Прости, что я ушла.»