Мы открыли ларь. В нём были платки, выцветшие ленты, несколько старых кукол и свёрток писем, перевязанных бечёвкой.
Лиза посмотрела на меня и тихо сказала:
— Ты ведь всё равно рано или поздно прочтёшь. Но, Аня… будь готова, что не всё там красиво.
Я взяла эти письма в руки.
Бумага была тёплой от солнца, чуть шершавой. Я медленно развязала бечёвку и открыла первое письмо.
«Лиза, мне страшно. Страшно, что я делаю не так. Но ещё страшнее остаться…»
Почерк дрожал. В этих словах было что-то детское, ранимое. И столько боли, что у меня защемило сердце.
Лиза стояла рядом, не глядя мне в глаза.
Я поняла, что для неё эти письма не просто прошлое. Это то, что она носит в себе всю жизнь.
После этого мы сели пить чай.
Лиза молчала. Я тоже молчала. В этой тишине было больше слов, чем мы могли бы сказать.
— Она любила этот дом? — спросила я наконец.
— Любила, — сказала Лиза. — Но иногда любовь не спасает. Иногда, наоборот, она толкает.
Она говорила медленно, и я чувствовала, что ей больно произносить каждое слово.
Днём приехала мама.
Она привезла свежий хлеб и книгу, которую давно обещала.
— Ты вся какая-то другая, — сказала она, посмотрев на меня.
— Какая? — удивилась я.
— Серьёзнее. Будто ищешь что-то.
Я отвела взгляд. Мне не хотелось говорить. А мама продолжила:
— Ты похожа на Лизу, знаешь? У неё в глазах тоже всегда была эта тревога. И у тебя теперь тоже.
После обеда я пошла в сад.
Я села под старой яблоней, коснулась ствола, где были вырезаны буквы «Л + А».
И вдруг мне показалось, что я снова вижу ту девушку из сна: тонкую, в светлом платье. Она стояла между деревьями и не смотрела на меня.
Я моргнула — и никого не стало.
Остался только сад и тишина, в которой пела где-то далеко птичка.
Вечером снова начался дождь.
Он не был сильным — мелкий, упрямый, будто кто-то там, наверху, специально поливал сад тонкой сеткой воды. Я сидела у окна, обхватив колени, и смотрела, как капли бегут по стеклу.
Иногда мне казалось, что эти капли похожи на письма: тонкие линии, сплетающиеся в узоры, которые не всем понятны.
После ужина я нашла Илью в старой гостиной.
Он сидел на полу у камина, перебирал старые фотографии. Рядом лежал блокнот — он записывал что-то короткими строчками.
— Что ты пишешь? — спросила я.
— Нити, — ответил он. — Просто нити. Всё, что мы находим, это как клубок. Я хочу попробовать распутать.
Я села рядом. Он показал мне одну из фотографий: Лиза и Анна, сидят на крыльце, обнимают друг друга за плечи.
На обороте только одна дата — лето 1941.
— Знаешь, что странно? — сказал Илья. — На всех фото они вместе, а потом вдруг — пусто.
Мы молчали.
Дождь тихо стучал по крыше, камин потрескивал. Я смотрела на лица девушек на фото и думала: какие у них были мечты? О чём они шептались по ночам? Почему одна осталась, а другая исчезла так, что её не смогли вернуть?
Ночью мне снова не спалось.
Я тихо вышла в коридор. Старый дом спал, но где-то в глубине слышался еле заметный скрип — как будто кто-то осторожно ходит между стенами.
Я пошла по коридору, босиком, стараясь не шуметь. На стенах висели портреты: Лиза юная, её родители, кто-то незнакомый, с суровыми глазами.
Я остановилась у одного старого портрета. Мужчина с тонким лицом и грустным взглядом. На рамке — надпись выцветшими чернилами: «Георгий А.» Я подумала: «А.» — как Анна. Как та буква на платке. Как шкатулка. В этой букве, кажется, скрыто что-то, что я ещё не поняла.
Утром Лиза снова сидела у окна.
На коленях у неё лежал старый альбом. Я подошла ближе. На открытой странице — письмо, аккуратно вложенное между пожелтевшими листами.
— Можно? — спросила я.
Она кивнула.
Я развернула бумагу. Почерк был ровнее, чем в других письмах, но каждое слово было тяжёлым:
«Если когда-нибудь кто-то спросит, скажи: я не ушла просто так. Я ушла, чтобы кто-то остался.»
Я посмотрела на Лизу.
Она не плакала, только держала взгляд где-то за окном, там, где яблони медленно покачивались под ветром.
— Ты знала, что она вернётся? — спросила я.
Лиза покачала головой:
— Я ждала. Всю жизнь. Но иногда ждать — это всё, что остаётся.
Днём мы с Ильёй пошли к оврагу.
Я давно хотела туда, хоть дядя Сергей и говорил «не ходите».
Мы шли медленно, трава цеплялась за ноги, комары жужжали над головой. У оврага было сыро и тихо. Там пахло глиной, мхом и чем-то ещё — каким-то старым железом.
На склоне оврага виднелись обломки досок — остатки того, что когда-то было сараем или маленьким домиком. Я провела рукой по дереву: сырому, холодному.
Илья нашёл ржавую петлю от двери и поднял её: