Нора вздохнула:
— Если я потеряю работу… Прекрасно понимаю. Ладно, пересылай, я продиктую адрес.
— Том хочет, чтобы они ушли сегодняшней авиапочтой.
— Разумеется. Для Тома все должно быть сделано мгновенно.
— Ты читала эти письма?
— Э-э… некоторые.
— Норе стало не по себе.
Ну и как?
— Ужасно! Тут некоторые стали давать интервью «желтой прессе»… они говорят жуткие веши… а одна дама из Айовы вчера вечером выступила по телевидению и сказала, что подает на вас в суд. Обвинение какое-то нелепое — «фальшивый совет» или что-то в этом роде.
Нора покосилась на Руби: та беззастенчиво подслушивала.
— Ладно, Ди, отправляй письма.
— Я собиралась прислать вам еще выборку «Лучшие письма», может, вы захотите взять кое-какие письма оттуда.
— Хорошая мысль.
Ди вздохнула:
— Я так и знала, что вы продолжите вести рубрику.
— Говорят…
— Не волнуйся, Ди, — перебила Нора, — я прослежу, чтобы о тебе позаботились. И спасибо за все! До свидания.
Она повесила трубку. Ей хотелось обратить все в шутку ради Руби, но она знала, что не хватит сил.
— Нора?
Она медленно подняла голову. Руби стояла возле холодильника, скрестив руки на груди. Забытая чашка кофе остывала на столе.
— Что случилось?
— Мой босс из газеты рассчитывает, что я отвечу на не которые… скажем так, нелестные письма читателей.
— Что ж, это твоя работа.
Нора промолчала, Руби все равно бы не поняла. Она не знает, каково это — жаждать признания, нуждаться в нем и чувствовать себя невидимкой, когда его нет. Даже хуже, чем невидимкой.
«Одна дама из Айовы подает в суд… фальшивый совет…» Нора закрыла глаза и потерла переносицу.
— Представляю, как обрадуется Дэвид Леттерман.
Два дня Нора могла не думать о том, что ее тайна раскрыта, что вокруг нес разгорелся скандал общенационального масштаба. Больше у нее такой возможности нет.
На лестнице послышались шаги Руби: она поднималась к себе. Нора вздохнула с облегчением. Но через минуту Руби уже вернулась и тронула мать за плечо:
— Нора?
Нора открыла глаза. Руби держала в руке газету.
— Я купила это вчера возле магазина. Наверное, тебе стоит прочитать, что они о тебе пишут.
Нора уставилась на первую полосу. В углу красовалась ее собственная фотография — крупная, зернистая от большого увеличения.
Снимок был сделан в прошлом году на вручении премии «Эмми». Кто бы знал, как Нора ненавидела эту фотографию! На ней она выглядела круглолицей, а глаза почему-то казались косыми.
Она взяла лист из рук Руби, пробежала глазами текст и, бессильно уронив газету на пол, глухо сказала:
— Все кончено.
Руби нахмурилась:
— Ерунда! Ты пройдешь через это. Посмотри на Монику Левински — она теперь торгует дорогими сумочками. В прошлом году присутствовала на церемонии вручения «Оскара».
— А та дурочка, которая вышла за миллионера, получила от «Плейбоя» целое состояние.
— Спасибо за подобные сравнения, ты меня очень утешила.
— Я только хотела сказать…
— Руби, ты слишком молода, чтобы понять. Моя карьера окончена. Я не собираюсь отвечать ни на одно письмо. Я буду прятаться здесь до тех пор, пока вся эта муть не осядет.
— Разразится следующий скандал, и обо мне забудут. Я просто исчезну.
— Ты ведь шутишь, правда?
— Нет.
— Но у тебя слава…
— У меня дурная слава, это не одно и то же.
— Если выбрать правильную тактику, ты.. — Руби, ты нс знаешь моей работы. Я никогда не возводила стену между собой и читателями. В свои ответы незнакомым людям я вкладывала собственные мысли и чувства.
— Вот почему они мне верили — чувствовали мою честность.
Руби скептически изогнула брови:
— Судя по газетам, ты писала в своей рубрике, что веришь в брак. Это называется честность?
— Я действительно верю в брак. И в любовь, и в семью, и в преданность. Просто мне… я в этой области оказалась неудачницей.
Ответ, казалось, удивил Руби.
— Неудачницей? Странное слово ты употребила.
— Не думаю, чтобы кто-нибудь охарактеризовал мой опыт материнства как успешный.
— Согласна. Но я не ожидала, что ты видишь это в таком свете. То есть считаешь своей неудачей.
Наконец-то они подошли к действительно важной теме.
— А как, по-твоему, я к этому относилась? — мягко поинтересовалась Нора.
Руби нахмурилась:
— Я думала, в том, что ты нас бросила, ты видишь… свой успех. Ты так мастерски это проделала — словно бросила ненавистную работу. Может, тебе не хватало денег, но ты могла гордиться, что хватило смелости все бросить.
— Я собой не гордилась.
— Почему? — шепотом спросила Руби. — Почему ты это сделала? Разве нельзя было одновременно и растить детей, и делать карьеру?
Нора вздохнула. Вопрос дочери предполагал разные варианты ответа, но она была слишком подавлена, чтобы выбрать правильный. Поэтому сказала первое, что пришло в голову:
— То, что с нами случилось, не было глобальной катастрофой вроде гибели «Титаника». Так, мелочи, которые годами цеплялись одна за другую. Чтобы это понять, тебе нужно было повзрослеть и увидеть нашу семью в истинном свете. Но ты этого не хочешь. Ты предпочитаешь забыть о моем существовании, забыть, что мы существовали.
— Так легче, — прошептала Руби.
— Да. А мне легче бросить работу. При моем прошлом, учитывая, какой выбор я сделала, я не сумею противостоять этим обвинениям. Пресса обнаружит, как я обошлась со своими детьми, с тобой, и будет еще хуже.
— Я думала, ты не из тех, кто пасует перед трудностями.
Нора грустно улыбнулась:
— Ах, дорогая, кто-кто, а ты-то могла бы понять.
Глава 11
Время близилось к полудню — к самому пику на удивление жаркого июньского дня. Небо сливалось с морем в сплошную гладь синевы, солнечный свет играл на поверхности воды. На краю пологого участка, там, где начинался песок, деревья переплетали ветви, листва шептала на ветру. С карниза слетали скворцы и, делая в воздухе крутые виражи, с чириканьем проносились над землей.
Руби сидела на балконе второго этажа в белом деревянном кресле, плакала и никак не могла остановиться.
Она все время думала об Эрике, вспоминала дни, когда они были вместе. Эрик был для нес чем-то вроде старшего брата, и мысль, что она его потеряет, казалась невыносимой. Но еще тяжелее было сознавать, что на самом деле она потеряла его давным-давно, много лет назад, потеряла бездумно, просто ушла и ни разу за все эти годы не потрудилась лаже позвонить.
Не потрудилась даже позвонить.
Это рефрен ко всей ее жизни, к истории глуповатой девчонки Руби.
Она любила Эрика, но не той всепоглощающей любовью, какой она любила его брата. Эрик был ее надежной опорой. В годы ее юности Эрик был здесь, рядом. Это он перед слетом скаутов научил ее разбивать палатку, показал, как нужно стоять на носу «Возлюбленной ветра» в ненастный день. И, несмотря на это, она ушла, позволила ему превратиться в смутное воспоминание, в выцветшую фотокарточку в дальнем ящике ее жизни.
— Прости меня, — прошептала она, вслушиваясь в cсобственный жалобный голос.
Руби понимала, что извинения, брошенные на ветер, мало что стоят, но ее пугало предстоящее свидание с Эриком. Стоять возле его кровати, разговаривать с ним так, будто они остались друзьями, а потом попрощаться? Наблюдать, как он умирает?
Руби закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. В спальне позади нее зазвонил телефон, но, сняв трубку, она услышала длинный гудок. И только когда звонок повторился, Руби поняла, что звонит ее мобильный. Она включила его час назад. Руби нагнулась и подняла телефон с пола.
— Алло?
— Черт возьми, Руби, я уже миллион раз набирал твой номер! Как жизнь в захолустье?
Звонил Вэл. Было слышно, как он выпустил в трубку струю табачного дыма.
— Вэл, это же не Сибирь, а Летний остров. Все нормально.