— Может, в другой раз?
— Ладно, на следующей неделе я посижу с детьми. А вы с Джерри сходите на танцы или еще куда-нибудь.
— На танцы, — мечтательно повторила Кэролайн. — Это было бы здорово.
Руби вдруг вспомнила, что на следующей неделе ее здесь не будет, она вернется в Калифорнию, чтобы рассказать о матери в передаче «Шоу Сары Перселл». На душе заскребли кошки.
— Тебе лучше возвращаться, в это время дня на паром огромные очереди.
Руби взглянула на часы:
— Черт! Ты права.
Кэролайн взяла ее под руку и потянула к двери. Здесь она помедлила.
— Мне очень жаль, что ты узнала про папу, но, возможно, тебе это поможет. Все мы люди, Руби, обычные люди со своими достоинствами и недостатками.
Руби обняла сестру и порывисто прижала к себе. Обе чуть не задохнулись.
— Я тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, Кубик Рубика. А теперь иди, пора.
Руби отстранилась. У нее возникло странное ощущение: если она скажет еще что-то — что угодно, кроме простого «до свидания», — Каро рассыплется на кусочки. Поэтому она ничего, кроме «до свидания», не сказала.
Нора сидела за кухонным столом, не сводя застывшего взгляда со стоики писем. Она только что поговорила по телефону с Эриком, и наступившая тишина стала действовать ей на нервы.
Нора потерла пульсирующее запястье. Утром она около часа пробовала передвигаться на костылях, и у нее начало получаться. Она уже могла преодолевать небольшие расстояния. Если так пойдет дальше, к концу недели она научится обходиться без опостылевшего инвалидного кресла. Но, тренируясь с костылями, Нора не достигла того, на что рассчитывала, — ей не удалось полностью выкинуть из головы письма, они все время были с ней.
Нора попыталась настроиться на нужный лад. Она твердила себе, что письма — это всего лишь слова, значки, выведенные чернилами на бумаге, и их написали посторонние, чужие ей люди. Неужели она не найдет силы взять ручку и сочинить что-нибудь подобающее? Как минимум попрощаться и поблагодарить за внимание.
Но нет, любой ответ, который она пыталась изобразить, начинался одинаково: «Дорогие читатели». Иногда у нее получалось жалкое, грустное начало: «Не могу выразить словами, как мне жаль…», или «Как я могу выразить то, что лежит у меня на сердце…», или «Теперь вы знаете, кто я на самом деле».
На этом она застревала, вторая фраза не приходила в голову. В довершение всего она волновалась за Руби. Нора посмотрела на записку, оставленную на кухонном столе: «Поехала к папе».
Внешне все выглядело вполне безобидно, но внешность часто обманчива. Руби не вернется. Нора винила в происшедшем себя. В последние несколько дней она слишком надавила на дочь, а это опасно. Руби всегда, с раннего детства, избегала близости. Кэролайн другая, она улыбается тебе, держит за руку и отходит в сторону, когда реальность приближается. Нора осознала свою ошибку в тот же миг, когда увидела прощальную записку. У ее младшей дочери лопнуло терпение.
Нора качнулась вперед и уронила голову на сложенные руки. Наверное, ей помогло бы, если бы она как следует выплакалась, но она не могла найти даже этот легкий путь, глаза оставались сухими.
С дороги донесся гул автомобильного мотора… на веранде послышались шаги. Дверь открылась, и на пороге возник Рэнд. Нора сразу поняла: Руби послала его в качестве гонца, приносящего дурные вести.
— Привет, Рэнд. — Она сняла ногу в гипсе со второго стула. — Садись.
Он огляделся.
— У меня есть идея получше.
Едва закончив фразу, Рэнд пересек кухню и подхватил Нору на руки. Она удивленно вскрикнула и обняла его за шею, чтобы не упасть.
— Что ты?..
— Молчи и держись за меня.
Рэнд перенес ее через порог и вышел на веранду. Там сдернул с кресла старый мохеровый плед и зажал его под мышкой. Спустился по лестнице, пересек давно не стриженную лужайку и понес Нору на берег. Здесь он бросил плед на каменистую землю под большим земляничным деревом и бережно опустил Нору. Ее пальцы торчали из гипса, Рэнд накрыл их пледом. Затем устроился рядом и вытянул свои длинные ноги.
— Тебе по-прежнему не сидится дома в погожий денек? — спросила Нора.
— Некоторые вещи не меняются. — Он повернулся к ней. — Мне очень жаль, — произнес он вдруг.
— Чего?
Он отвел взгляд и уставился куда-то в пространство.
— Мне следовало сказать это давным-давно.
Нора прерывисто вздохнула. Казалось, время остановилось. Она чувствовала на своем лице тепло солнечного света, вдыхала знакомый запах моря в час отлива. Наконец Рэнд посмотрел на нес, и в его глазах Нора прочла отражение их прежней жизни.
— Мне очень жаль, — повторил он, зная, что на этот раз Нора поймет.
Она только охнула. Рэнд наклонился к ней и с нежностью, которая лишила Нору сил, коснулся ее лица.
— Это я виноват, виноват во всем. Мы оба это знаем. Я был молод, глуп, самоуверен. Я не понимал, какая ты удивительная.
Нора улыбнулась — и поразилась тому, как легко это получилось. Она любила этого мужчину двадцать лет своей жизни, еще одиннадцать испытывала по нему неясную тоску, однако теперь, когда он сидел рядом с ней на старом вязаном пледе, в нити которого, казалось, была вплетена их юность, она наконец испытала умиротворение. Может быть, несколько простых слов, и только, были нужны ей все эти годы. Она накрыла руку Рэнда своей, и ее охватило ощущение мира и покоя, словно все, что происходило раньше, вело их к этому моменту. Нора с грустью поняла, что Рэнд олицетворяет ее юность, а юность нельзя прожить ни хорошо, ни плохо, ее просто проживаешь. В глазах Рэнда, одного его, она осталась женщиной, которой была когда-то.
— Мы оба виноваты. Мы пытались, но у нас не получилось.
Он придвинулся ближе. На какой-то головокружительный миг Норе показалось, что он собирается ее поцеловать. Он и хотел — она видела по его глазам, но в последнюю секунду отпрянул и улыбнулся ей так нежно, что это оказалось даже лучше, чем поцелуй.
— Когда я оглядываюсь назад — а я стараюсь этого не делать, поверь, — как ты думаешь, что мне вспоминается?
— Что?
— День, когда ты вернулась. Боже правый… — Рэнд закрыл глаза. — Мне надо было упасть перед тобой на колени и умолять остаться. В глубине души я понимал, что хочу именно этого, но я знал про тебя и того парня и думал только о себе. Как я буду выглядеть, если приму тебя обратно? — Рэнд горько усмехнулся. — Представляешь, я переживал на эту тему — и это после того, как ужасно с тобой обращался! Подумать тошно. Но я дорого заплатил за свою ошибку. Восемь долгих лет я каждую ночь ложился спать в одиночестве. Я по тебе скучал.
Норе хотелось оплакать то, что они потеряли.
— Тебе надо было позвонить, я тоже была одинока.
Помолчав, она добавила:
— Это очень тяжело.
— Да.
Движением естественным, как дыхание, Нора протянула руку и отвела волосы с его лица.
— Но теперь твоя жизнь продолжается, ты женился. Я рада за тебя.
Нора вдруг осознала, что сказала правду. «Мне очень жаль» — эти короткие слова освободили ее, превратили Рэнда в то, чем он на самом деле являлся, — в ее первую любовь. Великую любовь, возможно, но первую, когда-нибудь у нее может быть еще одна. Нора улыбнулась и лукаво изогнула брови:
— Надеюсь, ты теперь ведешь себя хорошо?
Он рассмеялся, на этот раз непринужденно:
— Даже глупая собака не попадает дважды под один автобус.
— Вот и отлично! Ты заслуживаешь счастья.
— Ты тоже.
Нора невольно поморщилась:
— Ты изменял жене, а я бросила своих детей. Это не одно и то же.
Рэнд пристально посмотрел на нее. Нора заметила глубокие складки вокруг его рта и глаз — борозды, оставленные временем, солнцем и ветрами.
— Я сказал Руби правду.
— О чем?
— О нас.
Нора почувствовала тошноту.
— Напрасно.
— А я надеялся, ты будешь довольна. Мне следовало это сделать давным-давно.
— Возможно, но когда ты этого не сделал — и я тоже, — мы похоронили ту давнюю историю. Не надо было выкапывать прошлое, теперь уже ничего не изменишь.