В дверях заскрипел ключ. Генерал приподнялся из-за стола в тревожном ожидании. Медленно отползла в сторону дверь, из коридора раздалось: "Заключённый Ровецкий на выход".
Генерал сложил руки за спиной и двинулся к выходу.
Нужный кабинет оказался недалеко. Его завели внутрь, оставили около двери. Генерал присмотрелся к человеку, сидящему у стола. Тот что-то старательно писал, не обращая на заключённого никакого внимания. Генерал внутренне усмехнулся — эту науку им тоже преподавали в своё время. Нужно убедить заключённого, что он никто и ничто, никому не нужен, что тратят на него драгоценное время, заранее сожалея об этом. Генерал приготовился ждать. Но следователь быстро оторвался от своих бумажек, бросил по-польски: "Проходите, пан генерал, садитесь".
Генерал Ровецкий присел на табурет, находящийся перед столом следователя, ожидая продолжения беседы, которая началась в столь неожиданном для него ключе. Не "заключенный", а "пан генерал". Наверное, большевикам понадобилось от него что-то особенное, раз они от долгого молчания перешли к столь вежливой манере беседы.
Но энкавэдешник опять замолчал, дописывая свои бумаги. Прошло ещё минут пять, прежде чем он оторвал взгляд от своих записей и посмотрел на заключённого.
— Извините, очень много работы. — Следователь потёр глаза, перевёл их от поверхности стола к пыльному окну, которое не смогли прояснить даже прорывающиеся сквозь плотную пелену облаков солнечные лучи.
Генерал задумался. Что-то очень серьезное произошло в России, если большевики работают в воскресенье. Пусть они и известные безбожники, и обходят божьи храмы стороной, но выходные соблюдают даже они. Задним планом пришла мысль, что говорит с ним энкавэдешник по-польски, причём, совсем без акцента.
— Вы поляк? — Спросил генерал.
— Нет, я литовец. — Отозвался следователь.
— И давно служите большевикам? — Продолжил генерал Ровецкий, чувствуя, как разгорается в груди жар неприязни к этому чекисту.
— Давно! — Тот бросил на генерала насмешливый взгляд. — С двадцатого года. С тех самых пор, как ваши бравые жолнежи вошли в Вильно. И повесили моего отца за то, что он отказался говорить по-польски.
— Я не участвовал в том походе!
— Я знаю. — Устало отозвался следователь и вновь углубился в свои бумаги.
— И чего вы от меня хотите? — Не выдержал пытки ожиданием генерал Ровецкий.
— Я от вас? — Поднял взгляд энкавэдешник. — Ничего!
— А зачем я здесь? — Начал закипать генерал.
— С вами хотел поговорить один ваш бывший товарищ. Он скоро подойдёт. — Бросил ему следователь и опять углубился в свои записи.
Генерал Ровецкий задумался. Никаких знакомых, которые могли служить в НКВД, у него не было. По крайней мере, по его сведениям. Нарастало удивление.
Но опять скрипнула дверь, и в кабинет вошёл ещё один человек. Был этот человек генералу Ровецкому знаком, но что-то мешало окончательно определиться с личностью вошедшего. Всё стало ясно, когда он прошёл к столу в полосу мутного дневного света.
— Анджей, это ты? — Выдохнул генерал. — Но что за странный вид?
Вошедший окинул себя взглядом, поправил китель и конфедератку.
— А что в нём странного, пан генерал?
— Но это не польская форма! — Возмутился генерал Ровецкий.
— Ну, почему же, Стефан. — Отбросил ненужную субординацию посетитель. — Это форма польского корпуса генерала Берлинга, в котором я занимаю должность заместителя начальника контрразведки.
Генерал похолодел. Кажется, это не шутка, как показалось ему вначале. Пригляделся. Основа формы подполковника Витковского несомненно польская. По крайней мере, конфедератка осталась без изменений, да и польский "Белый орёл" всё также красовался на ней. Сходным был и покрой кителя. А вот погоны очень сильно напоминали те, которые носила, в своё время, царская армия. Основу оставили польскую, но размер и расположение звёздочек поменяли, копируя погоны обер-офицеров российской царской армии. Генерал Ровецкий поморщился.
— А ты, Стефан, предпочитаешь увидеть немецкие знаки различия или австрийские. — Нехорошо усмехнулся Витковский.