Да вы прикалываетесь, подумалось мне, когда я сидел в столовой, делая вид, что увлечён местной стряпнёй. Похлёбка передо мной наводила на мысли о супе с травой, и пахла похоже. Не может же быть так, что всё это заведение держалось на одной Карин!
Я не знал, кому принадлежала гениальная идея сэкономить на бюджете больницы, но от размахов циничного попила у меня слегка кружилась голова. На что они уповали? Что смогут обрюхатить Карин до того, как та склеит ласты вслед за матерью? Что у них выйдет ручная линия целебных мочалок?
То, что союзники Конохи так обращались с явными Узумаки, сначала удивило меня, но чуть подумав, я решил, что это как-то связано с печальным состоянием клиники. Коноха, со времён реформ Цунаде, славилась своей медициной. Что-то мне подсказывало, что они не сильно помогли союзникам в Траве перенять свои секреты. В таком случае кто-то в верхушке Кусагакуре мог решить, что они возьмут «полагавшееся им» другим путём, через Карин и её мать.
Глупо, недальновидно, жестоко, и полностью в духе шиноби старой закалки. Этим старым пердунам только дай волю почернить, они ухватятся за возможность всеми конечностями. Уж я-то, как человек, поглотивший память нескольких таких дедов, мог говорить с уверенностью.
Впрочем, ситуация заядлых Кусальщиков меня беспокоила постольку поскольку. В голову закралась крамольная мысль вырезать тут всех к чертям, но усилием воли я отогнал её. Большинство местных являлись обычными, ни в чём не повинными работягами. Даже попробуй они возмутиться, это привело бы лишь к увольнению, заключению или смерти. С дерзкими гражданскими тут особо не считались. К тому же, я не хотел сильно следить. В будущем это может выйти боком.
Идея проучить Кусачих шиноби манила, но лучшей местью будет оставить их у разбитого корыта. Посмотрим, не развалится ли вся деревня к чертям, когда больных и раненных станет некому лечить. Если только, конечно, сама Карин не назовёт пару имён, которых бы в гробу видеть хотела. Буквально.
После всего увиденного и осознанного, я был совсем не прочь немного развеяться расслабляющими убийствами.
От моих мыслей меня отвлёк шум оживлённых голосов. Прислушавшись к словам, я улыбнулся. Встав из-за стола, я подошёл к одному из окон, из которых вниз смотрели сплетничающие медсёстры. К входу в клинику подходил крупных размеров черноволосый шиноби с широким носом и лицом, застывшим в суровом выражении. Джонин, я понял сразу. Не по каким-ото физическим признакам, он просто явно привык к тому, что все вокруг будут слушать его приказы. По пятам за ним плелась худая красноволосая девочка с пустым взглядом за линзами очков.
Что ж, кажется, пришло время для плана «спасение обездоленных сироток». Надеюсь, Орочимару не засудит меня за нарушения авторского права.
Глава 30
Ей не хватало воздуха.
Грудь словно придавило чем-то тяжёлым, мысли путались, мешая думать. Шрамы по всему телу отдавали ноющей болью, последние дни не успевавшую проходить между сеансами, а чакра ощущалась пародией на саму себя, почти не восстановившись.
Но для Зосуи это всё было не важно. Какое ему дело до её страданий? Лишь бы Кусагакуре процветала.
Она не знала, что он собирался делать, если она безжизненно свалится ему под ноги. Наверное, начнёт позорить её труп за слабость. Это было бы в его характере.
Порой Карин задумывалась, чтобы покончить со всем. Наверняка это будет не так больно, как её сеансы «лечения».
Но она боялась.
Трусишка. Видела её бы мать…
— Не мешкай, — бросил Зосуи, будто сплюнул, кинув на неё нечитаемый взгляд. — Сегодня на тебе три команды, двенадцать человек. Будь благодарна, когда тебе дают передышку.
Карин хотела ответить как-то остроумно. Заткнуть его наглый, лгущий рот, заставить эмоцию проскользнуть на каменном лице.
Вот только Зосуи ещё в первый день новой «должности» выбил из неё любое желание отвечать что-либо помимо «да» или «простите» хлёсткими, тяжёлыми пощёчинами, после которых она целовала пол.
Да и не знала Карин, чем бы ответила. Думала она сейчас с трудом.
Ложь, впрочем, она различила легко. Никто в этом аду не питал к ней симпатий. Никто не позволил бы ей отдыхать, пока раненные нуждались в её чакре.
То, что их всего двенадцать, звучало хорошо. Может, она не умрёт сегодня от недостатка чакры.
…С другой стороны, может это и не так хорошо, если её мучения не оборвутся облегчающей смертью…
К самому процессу она уже привыкла. Зубы, впивавшиеся в её плоть, по-прежнему вызывали дикую боль, но она хотя бы перестала кричать каждый раз. Куда хуже на неё действовало сосущее чувство жажды и слабости от нехватки чакры, постоянно подтачивая её сознание, уверенно, необратимо.