— Это только моё решение, — буркнул Хан, приглаживая короткие, колючие чёрные волосы. — Моё бремя. Я уже сын «предателей». Куда ещё хуже? Ничего мне не будет.
Внезапно он моргнул и повернулся ко мне, прищурив глаза.
— Мне никогда не понять людей вроде тебя, Юки. Самому, по своей воле охотиться за нашим проклятьем. К чему тебе сила, облечённая в несчастья? И ты не остановился на одном. Почему? Каким-то образом ты хранил Трёххвостого так скрытно, что я не почуял абсолютно ничего до того момента, как стало слишком поздно. У тебя было всё. Сила, без клейма «сосуда Биджу». Зачем ты это отбросил?
— Ты ошибался, разве нет? — спросил я тихо. — Когда сказал последние слова Цучикаге. Что тебе ничего не будет?
Хан скривился, но промолчал.
— И ты любишь свою деревню не смотря на их ненависть, — продолжил я, качая головой. Верность… При должной пропаганде большинство людей скорее помрут, чем предадут. Даже в таких экстремально негативных социальных условиях. Жалость во мне то и дело мешалась с отвращением. — Мнения людей поменять легко, Хан. Но тебя этому, конечно, никто не стал бы учить.
— Ты ничего не знаешь о Камне! О моих учителях! — рыкнул он зло.
— Я знаю достаточно, — грустно улыбнулся я. — Самая страшная темница существует у нас в голове. Ты не смог выбраться из своей. Ни когда играл долгими десятилетиями мученика ради деревни, что презирала и боялась тебя, глупо и стойко терпя их отношение, не пытаясь даже что-либо изменить. Ни когда решил, что разрушить Водопад и убить Фуу будет лучше, чем отпустить девочку, которой ты симпатизировал, со мной, потому что так будет лучше для Ивагакуре. В отличие от тебя, я не боюсь, что люди узнают о моём статусе Джинчуурики. Те, кто мне важен, примут это с улыбкой на лице. Те, кто мне безразличен, возможно, будут бояться… Пока я не заставлю их любить себя. Вот и всё.
— Самоуверенный юнец, — сплюнул мужчина. — В твои годы море кажется по колено, не так ли? Ты даже не пережил ни единой войны. Что ты можешь знать о настоящих трудностях и силе?
— Звучало бы солидней, если бы я не знал, что вы так и остались загнобленным ребёнком здесь, — постучал я себе по виску. — Пара морщин и годы бездумного повиновения не делают из вас умудрённого жизнью старца. В любом случае, наше время заканчивается.
— Что?.. — спросил Хан удивлённо, но внезапно обнаружил, что по пояс окутан чёрными нитями иероглифов. — Когда ты?..
— Всё началось ещё до начала нашего разговора, — пожал я плечами. — Он всегда закончился бы так. Ведь вам осталось всего ничего.
— Хмф. Решил поглумиться напоследок над поверженным врагом? — фыркнул гигантский шиноби. — Дай спокойно умереть, Юки.
— А вот и не угадали. Я хотел познакомиться с будущим работником, — улыбнулся я лукаво.
— О чём ты? — настороженно спросил он. Нити уже доходили ему до шеи. Как и мне. — Я умираю. Я чувствую это. Меня уже не спасти.
— Возможно… Но вот ваша душа… — протянул я, увидев нарастающий ужас в его глазах. — Увидимся чуть позже, Хан-сан.
Чёрный омут поглотил нас с головой.
Первым, что меня встретил, оказался крик боли.
Оценив картину перед собой, я скривился.
Железная «броня» окутывала тело Кокуо полностью, включая хвосты и рогоподобные отростки. Бесчисленные острые штыри то и дело входили в специальные отверстия, протыкая Биджу. Кровь под ней скопилась в лужу и текла по водостоку куда-то вглубь.
Я оценил фуин, что сдерживала её, украшая стены и прутья клетки бесчисленными блоками текста. Грубая, но надёжная работа. Её создателя не сильно интересовало искусство фуиндзюцу, но его садистские инстинкты привели его к рабочему решению.
Хану не требовалось разрешение или согласие Пятихвостой. Одно лишь оформившееся желание, и печать активировалась, протыкая лошадь и собирая чакру из раны, что в этом месте символизировалась кровью. Он даже мог трансформироваться в её полный размер… На свой страх и риск. Эта фуин была не настолько хорошей, что Кокуо и доказала, вырвав контроль у своего Джинчуурики.
Ей в каком-то смысле повезло, подумалось мне, когда я оглядывал чужое творение. Сначала я не поверил, что такая изощрённая фантазия может уступать распятию Курамы, но разница крылась в более тонких настройках печати. Неизвестному мастеру Камня было слишком далеко до Мито. Связь Джинчуурики, Биджу и печати оказалась недостаточно близкой, чтобы передавать весь заложенный спектр ощущений существу, что не испытывало боль в привычном человеческом диапазоне.
Впрочем, не думаю, что Кокуо особо рада, что её боль и мучения всего лишь терпимы и не слишком мучают.