Судя по всему, я наблюдал членов местного сопротивления. В этой стране разве что они могли одновременно быть при таких доспехах и оружии, и в то же время в таком плачевном состоянии.
Определив на глазок траекторию их пути, я понял, что на мою ледяную постройку они натолкнуться не должны, и уже начал прикидывать, следует ли мне незаметно сопроводить их, на случай если они вдруг решат поменять направление, когда услышал в своей голове чужой голос.
[Они сойдут]
Вне своего измерения мыслеречь Кураоками была не такой иной, не оглушала своей интенсивностью, но даже так я чуть не свалился с ветки от неожиданности.
— Сойдут? Для чего? — шёпотом спросил я, почуяв неладное.
[Для ритуала. Время пришло.]
Я устало облокотился спиной на ствол дерева.
— Ты так и не объяснил мне, в чём его суть, — сказал я, краем глаза следя за медленно приближавшимися самураями. — Ритуал подразумевает правила — слова, жесты, действия, всё должно следовать одной схеме. Более того, почему сейчас? Почему они?
[Не важно. Ты поймёшь. Сейчас.]
Предчувствуя предстоящую передачу информации, я покрепче ухватился за дерево, и, как оказалось, не зря. На пару секунд я потерял окружение и покачнулся, но сумел удержаться.
— Отлично. Просто замечательно. Похоже, теперь я знаю, как проводить ритуал. Но может ты ответишь на другие мои вопросы?
[Ответы придут в процессе.]
Я сдержал рвущееся наружу негодование и прикрыл глаза. Спорить с ним было бессмысленно.
Тем более, что двое мужчин уже почти добрались до моего дерева.
Бесшумно падая на плечи тому, что шёл позади, быстро и сильно хлопаю тому по ушам. Спрыгнув с его плеч, подныриваю к удивлённо обернувшемуся второму, вырубая его резким апперкотом ногой. Развернувшись, добавляю в челюсть упавшему на колени первому, отправляя и его в нокаут.
Выдохнул.
Подойдя поближе, я осмотрел лежащего передо мной человека. Мужчина, около сорока лет, темноволос. Никаких особых примет. Обшарив его, я не нашел ничего кроме очень скромного и пустеющего кошеля.
Бессмысленное действие. Я просто тяну время.
Собравшись с духом, я достаю кунай и, прежде чем передумать, резко делаю надрез на своей ладони.
— Боже, услышь мой зов. Прими это подношение и смилостивись над рабом твоим.
Слова скребут язык. Я чувствую тошноту.
Аккуратными движениями я рисую своей кровью Тории, символ священных врат, на лбу у самурая.
— Даруй силы слуге своему, раздели с ним трапезу свою.
Я прикладываю левую ладонь к нарисованному символу и чувствую, как что-то подступает к горлу.
Осталась лишь одна фраза. Она была слегка странной, в том плане, что у неё были вариации. Но мне было всё равно. Я хотел побыстрей закончить всё это. И я выбрал наобум.
— Сто дней!
Эйфория.
Лимбическая система заходится в припадке, прилежащее ядро плавится от перегрузки.
Кураоками поглощает что-то из этого человека, и я ем вместе с ним.
Сдвиг.
Я смотрю осознанный сон.
Это жизнь самурая, которого я поглощаю. Минута за минутой, секунда за секундой. Я не могу промотать то, что вижу. Я не могу заблокировать то, что он чувствовал. Я заперт, и я ем. Он ест.
Это обычная похлёбка. Но овощей в ней почти нет. Как и соли. Как и вкуса.
Напротив меня сидит маленький мальчик, с такой же тарелкой.
Я не знаю, как его зовут, но чувствую чужеродную заботу к нему.
Сын? Воспитанник?
Они почти не говорят. Не только за столом, но и в повседневной жизни.
Я всё ещё не могу промотать то, что вижу и чувствую. Как самурай ест, ходит в туалет, хрипло спорит с продавцом за гроши. Как он напивается в баре со своими старыми друзьями. Как тренируется с катаной на заднем дворе. Как мастурбирует, шёпотом зовя чьё-то имя.
Лишь сон проматывает время, даря передышку.
День за днём, неделя за неделей, я продолжаю жить в его теле, чувствовать его чувства.
Спустя некоторое время, его рутина прерывается. Судя по обрывкам разговоров, он был на мели. Он нанимается в отряд охраны торгового корабля, одного из немногих, что всё ещё посещают страну. Его единственное условие — сына он возьмёт с собой.
Капитан оказывается человеком приятным, и легко соглашается. Быстро выясняется, что самурай не переносит качки, но показывать слабость ему запрещает гордость.