— Постой, постой! — останавливает его отец. — Если будут спрашивать меня, скажи… что я еще не приходил.
— А если это Аделаида Петровна, — торопливо добавляет мама, — скажи, что я ушла к портнихе.
Никита вприпрыжку бежит к двери и откидывает крючок.
На лестничной площадке стоит незнакомый мужчина в промасленной телогрейке. У него худое, давно не бритое лицо, через всю щеку тянется багровый рубец. Должно быть, он не шел, а бежал, потому что грудь его высоко вздымается, дышит он тяжело и прерывисто.
— Здравствуй, малец, — хрипло говорит он, отдуваясь и делая шаг вперед, в прихожую. — Мне бы Петра Леонтьевича. Он дома?
— Да… Ой, то есть… нет! Он еще не приходил.
— Не приходил? Вот досада! Где же он тогда может быть? Не знаешь?
В словах человека такое неподдельное огорчение, что Никита невольно краснеет за свою ложь. К счастью, в прихожей темно.
Вошедший устало опускается на сундук возле двери, вытирает со лба пот и продолжает, словно рассуждая сам с собой:
— Понимаешь, малец, дело какое… Только Петр Леонтьевич вышел, а у нас чуть было авария не приключилась. Мастер говорит мне: «Беги, догони инженера. Он, наверно, еще до дому не дошел». Ну, я и побежал. Да вот незадача…
Человек с досадой машет рукой, встает и уже в дверях оборачивается, опять словно рассуждая сам с собой:
— Где бы это он мог быть?
При слове «авария» сердце Никиты тревожно сжимается, ему хочется сказать, что папа дома, что он тут, сидит за обеденным столом, но отступать уже поздно, и Никита продолжает лгать и изворачиваться так, как подсказывает ему его маленький житейский опыт:
— А он… а он вчера говорил, что у него какое-то совещание…
— Совещание! Какое совещание?
— Не знаю… Очень важное совещание, — добавляет Никита для большей убедительности.
— Ну, что ж. На нет и суда нет. — И человек уходит, устало вобрав голову в плечи.
— Кто это был? — спрашивает отец, едва Никита появился в столовой.
Никита исподлобья глядит на родителей, в ушах его все еще стоит взволнованный голос: «Понимаешь, малец, чуть было авария не приключилась». И он не знает, как еще папа отнесется к его выдумке о совещании.
— Там был такой… такой высокий, худой, со шрамом.
— Иванов, — догадывается отец. — Что ему нужно было?
— Он спрашивал тебя. Говорил, какая-то авария чуть не случилась.
На лбу отца гармошкой собираются мелкие складочки, тревожный взгляд останавливается на Никите.
— И что же ты сказал?
— Я… я ответил, — нерешительно мнется Никита, которому все кажется, что сейчас должна разразиться гроза. — Я ответил, что ты на совещании.
Складочки на лбу отца раздвигаются, лицо проясняется, и, засмеявшись коротким довольным смешком, он притягивает Никиту к себе и ласково треплет за вихор:
— Да ты у меня настоящий дипломат! Дипломат!
— Папа, — робко спрашивает Никита, — а как же авария?
— Ничего, обойдутся без меня, — сухо говорит отец. Вопрос Никиты ему, видимо, неприятен, потому что он добавляет недовольным тоном: — Ты ешь, котлета остынет.
Вечереет. Опять падает редкий пушистый снежок, и белые хлопья, вылетающие из темноты, как бабочки, кружатся в свете уличного фонаря, что стоит у самого дома. Никита включает настольную лампу и садится за уроки. Из прихожей доносятся звонки, смех, оживленные возгласы мамы, снова звонки, и внимание его рассеивается: Никита скользит взглядом по строчкам, но ничего не видит. Кое-как успевает закончить письменные задания и берется за географию.
Он прислушивается к голосам, долетающим из столовой и, заткнув уши, начинает читать: «Азия — огромная часть света… Когда в Сингапуре солнце стоит прямо над головой, на мысе Челюскин оно бывает совсем низко над горизонтом…» Голоса из соседней комнаты слышны все громче и громче… Никиту мучает любопытство, он не выдерживает, отрывается от учебника и долго смотрит через щель в двери.
Видит стол под желтым шелковым абажуром, бутылки, рюмки, блюдо с закуской… Рассматривает гостей. Почти всех их Никита хорошо знает: они не первый раз собрались за этим столом.
Вон с краю сидит Вадим Григорьевич — длинный, нескладный молодой человек в пестром клетчатом костюме, с ярким малиновым галстуком. Никита знает, что мама, а за ней и все гости начнут упрашивать Вадима Григорьевича спеть, а тот, как всегда, будет долго ломаться, ссылаясь на то, что простужен и сегодня «не в голосе». Но дело кончится тем, что мама сядет к роялю, а Вадим Григорьевич откашляется и начнет петь романс: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты». Все будут аплодировать, а мама станет уверять Вадима Григорьевича, что он пел сегодня «совсем, совсем как Лемешев». Потом, когда гости уйдут, мама с папой станут смеяться и говорить, что у Вадима Григорьевича не тенор и даже не баритон, а «козлетон» и что с таким голосом петь только в сарае, а не в приличном обществе.