— Вот почему мы прикладываем столько усилий, чтобы дать им хоть какое-то образование, Милдред. Мы не хотим, чтобы молодежь пошла по стопам своих невежественных родителей. Когда они поймут необходимость чистоты, то, уверена, захотят и в целом улучшить условия своей жизни.
Гроза коротко фыркнула, сердито скривив губы. Тихий звук привлек внимание ее подруг, и она неохотно перевела им разговор женщин. Потом добавила:
— Они думают, что кусок мыла поможет смыть пыль этой высохшей земли или непролазную грязь, в которую весной превращается эта пыль. Неужели это придаст жизни и красок бесплодной земле, которой столь великодушно наделили нас белые люди? Неужели от куска мыла на скудной почве вырастет хлеб, зазеленеет трава и деревья? Или вернутся бизоны и дичь, которые когда-то свободно бродили по этим просторам и давали нашим семьям достаток и пропитание — до того, как прикосновение белого человека разрушило все это?
Теперь говорила жена солдата:
— Фрэнк говорит, что, если эти люди научатся фермерствовать и перестанут жить, как сейчас, они смогут прокормить и одеть себя. Они просто не хотят перемен, не желают трудиться, иначе они уже давно построили бы себе достойное жилье вместо этих убогих сооружений.
— А из чего, интересно, мы все это построим? — пробормотала себе под нос Гроза. — Или правительство снабдит нас всем необходимым, как это было с одеялами и пищей, которых мы так и не дождались?
— Так или иначе, но мы только понапрасну теряем время и деньги, пытаясь дать образование этим дикарям. Не знаю, как вы, но каждый раз, когда какой-нибудь из этих полуголых воинов смотрит на меня своими суровыми темными глазами, я вздрагиваю, будто вижу самого дьявола! — Это заявила Милдред, при виде лица которой остановились бы и часы.
— «Можно подумать, на нее кто-то покусится! — подумала Гроза, презрительно закатывая глаза. — Да она выглядит так, словно на ней скакали верхом, а потом бросили, не обсушив! Ни один воин в здравом уме не ляжет с ней, скорее уж он перережет себе горло! — Это она сказала подругам, предварительно переведя слова миссионерки».
Хотя все три изображали полное непонимание, слушали они с живейшим интересом, потому что знали, что белые женщины никогда не заговорили бы так открыто, если бы знали, что их понимают. Внезапно в разговор вступила молодая миссионерка.
— О, взгляните! — воскликнула она. — Младенцы! Какие милые! — И сделала шаг вперед, чтобы лучше разглядеть их.
— Пока маленькие, животные хороши, — резко сказала Милдред. — Они становятся опасными, когда вырастают. — Она оттащила девушку в сторону. — Не прикасайся к ним. У них наверняка вши.
Негодование Грозы росло, но она могла лишь сидеть, слушать и притворяться, что не понимает полные ненависти речи этой женщины.
— Они не животные, Милли, — попыталась заступиться девушка. — Они такие же люди, как ты и я. Просто им не повезло.
— Думай как знаешь, — отозвалась Милдред. — Отец Джеймс прав, когда говорит, что без Бога все они лишь одержимые демоны, большие или маленькие. Дай им возможность, они в мгновение ока перережут тебе горло. Они живут, как крысы, и плодятся, как кролики. Это дикие звери, не знающие ни стыда, ни совести. После того, как они вырезали целые белые поселения, они и не заслуживают лучшей участи. Пусть гниют в своей грязи и тем лучше, если все они подохнут от нее!
Этого Гроза уже не стерпела. Она была сыта по горло словами отвратительной и жестокой женщины. Гроза больше не могла молчать. Глаза ее блеснули, как две золотистые молнии, когда она поднялась и повернулась лицом к четырем женщинам. Поняв, что их подруга пришла в ярость, а они никогда не видели Грозу в таком состоянии, Поющая Вода и Белоснежный Цветок встали рядом, готовые, если понадобится, защитить молодую женщину.
Искаженное яростью лицо Грозы повернулось к женщине по имени Милдред.
— Ты! — прошипела она. — Ты, самодовольная сука! Да как ты смеешь носить одежду христианки, когда у тебя в сердце яду больше, чем у самой ядовитой змеи!
При этих словах, произнесенных на прекрасном английском, четыре пары глаз расширились от изумления, открылись четыре рта.
— Да она же белая! — воскликнула потрясенная учительница.
— Я принадлежу к шайеннам, — высокомерно поправила ее Гроза, вставая во весь рост и гордо держа голову.
— Но ваши глаза!
Справившаяся с удивлением жена солдата покачала головой.
— Нет, Вера, — тихо сказала она, — это совсем не значит, что она белая. Многие солдаты спят с индейскими женщинами.