— Ненавижу вас всех! — На мой рев наверняка собралась толпа зевак под окнами.
— Надевай, а то еще получишь, — негодует бабушка и бросает Дареджан замену трофею — кошмарную юбку фасона «трапеция».
— Ну давай уже, а то стемнело совсем. — Девица от нервов пошла пятнами.
Кое-как меня уломали, и я пошла гулять, мрачнее тучи.
— Мамочка, ты спишь? — шепотом спрашивает бабушка.
Я лежу на нашей кровати одна, окно открыто, с улицы льется жаркий воздух с шарканьем многочисленных ног. Погуляли мы хорошо, и без шортов было совсем недурно. Но я обижена и разговаривать не буду. Вот теперь она повертится!
— Эй, — слегка тыркает меня в спину бабушка, голос у нее такой, как будто она вот-вот рассмеется. — Ты чего, брат?
Хорош брат — раздела буквально до трусов, не бабушка, а разбойник с большой дороги.
Бабушка начинает щекотать. Я отмахиваюсь и зарываюсь глубже в подушку, чтобы она не заметила — понемногу отхожу. Надо дуться подольше, чтобы запомнила!
— Э-эй. — Бабушке надоело ждать, и она разворачивает меня лицом к себе. — Иди ко мне, бабушкино счастье. — Я утыкаюсь в шею и вдыхаю любимый запах. — Нельзя засыпать с обидой, а то кошмары приснятся.
Смотрю бабушке в лицо — она устала за целый день, и я ее тоже помучила. Совесть хватает меня за сердце и сжимает шершавыми лапками.
— Битье — для ослов, знаешь такое выражение? Человек должен речь понимать.
— О! А я что, непонятно говорю, что ли? Мою речь тоже можно понять, кажется, — бурчу я напоследок.
— А еще есть такое выражение: «Хорошему коню кнут не нужен».
— То я вам осел, то конь. Определитесь уже! У вас выражения какие-то, а у меня — трагедия, любимую одежду не даете носить! Волосы не даете распускать! Ну что это за жизнь — ничего мне нельзя!
Бабушка гладит меня по спине:
— Послушай меня, ребенок. Не спеши никуда, но и не отставай — придет время, и волосы распустишь, а пока — начинай платья носить. Привыкай, что ты девочка, а не казак.
— Дидэ, в шортах удобно же, а в платье ветер поддувает, ногу не задерешь, через забор не прыгнешь!
— Ветер тебе в голову поддувает, а не в платье! Ты мне лучше скажи — к нашей девице кавалеры подходили?
— Нет, — честно признаюсь я, хотя очень хочется соврать про кавалеров.
— Совсем квелая девица, — резюмирует бабушка, и мы фыркаем в подушки.
Новая невестка
Бабушка собирала сумки, заплетала мои волосы в особенно тугие канаты, одевала в парадный костюмчик, и мы шли на вокзал брать билет на автобус.
Это была самая неприятная часть путешествия: меня же укачивало.
Автобусы были старые, вонючие, жаркие, набитые до предела шумными, плохо пахнувшими людьми. Воздуха было так мало, что мутить меня начинало еще при посадке, и бабушка давала воды и вытирала лоб мокрым платочком.
Пару раз водителю приходилось останавливать свой драндулет на обочине, чтобы зеленый умирающий ребенок надышался свежего воздуха и развел глаза по разные стороны лица. Заодно водитель выслушивал много лестного о своем мастерстве управления транспортом от бабушки и оправдывался тем, что дорога дрянь — не видите, сплошной серпантин, машина — дрянь, вся проржавела и амортизаторы никуда, и бензин дрянь — от такой вонищи и здоровый кабан глазки в кучу сведет.
Потом мы пересаживались в другой автобус, он вез нас до поворота на дедушкину деревню.
Мы с бабушкой долго сходили с автобуса, стаскивая сумки, устраиваясь на обочине, потом конспиративно ждали, пока он заведется вновь и, пофыркивая дымом, скроется за поворотом — («А зачем ждать?» «Кому какое дело, куда именно мы пойдем, минуту постоять не можешь»), и, подхватив сумки, начинали восхождение по длинной красной дороге ввысь.
Кругом был просторный серо-зеленый мир, продуваемый несмелым ветерком, толпа мягких холмов, перевитых глинистой нитью сельской дороги — расчесанные пряди чайных рядов с пышными зарослями папоротника, кустами зверобоя, редкозубыми гребнями кипарисов и посаженными то там, то сям в эту податливую сонную зелень домами-близнецами.
Мне идти было весело — прыгая с камня на камень, шмыгая вокруг бабушки в кусты, следя за мошками и собирая крошечные голубоватые цветы («Не рви, коза, кому говорю! Все равно через минуту выбросишь!»); так азартно было убегать вперед, к чужому забору, подпрыгивать, пытаясь увидеть шумно хрумкающую корову, посидеть на чужой рассохшейся лавочке и положить руки на горячий от солнца железный, врытый в землю стол на обочине дороги — для путников.
Мне-то было весело, потому что легко, даже собственный вес еле удерживал — а бабушке все-таки тяжеловато.
Сумки у бабушки были всегда неподъемные, по одной в каждой руке («В гости к людям едем, как можно с пустыми руками») — там были всякие неинтересные для меня пачки с крупой, сахар, куски ткани на халаты, печенье и конфеты, да все что угодно — бабушке было приятно оделять всех родственников, которых я не всегда и по именам-то помнила, а она — всех, всех безоговорочно, с датами, подробностями рождений, болезней, свадеб, с ответвлениями в еще более дальние фамильные дебри, с каждым из них могла говорить часами, качать головой, выслушивая невыносимо скучную для меня бодягу на сбивчивом деревенском языке.
Мне все это приходилось выслушивать даже по два раза — второй раз уже в бабушкином пересказе, когда она сядет по приезде домой с мамой и с наслаждением, обстоятельно проведет вечер новостей из деревни.
Я болталась всегда неподалеку — бабушка была мне нужна как постоянный бесперебойный источник энергии, слушала вполуха, как морской прибой, и думала, что эти бесконечные разговоры — неотделимая часть жизни взрослых женщин, и, когда я вырасту, мне тоже придется вот так в неделю-две раз совершать наезды к родственникам, навещать каждого по отдельности, выслушивать все их жалобы на жизнь и потом кому-то пересказывать.
А пока мне можно было делать что угодно — например, идти по дороге долго-долго, залезать в чайные плантации, растирать пахучие листочки в пальцах и рвать странные чайные плоды, пробовать их тайком на зуб и сплевывать горечь, отдыхать с бабушкой возле родничков, умываясь ледяной водой и напиваясь ею до бесчувствия, и все ближе и ближе подходить к знакомым обжитым местам — туда, где в один ряд стояли дома родни.
Бабушка в первую очередь шла в самый конец улицы — к дяде Джемалу, потому что мы у него оставались ночевать чаще всего: он присматривал за бабушкиным садом, и от его дома было ближе всего туда идти.
Эту часть путешествия я стоически терпела: визги, объятия, непрошеные слюнявые поцелуи, бесконечные вопросы — «как ты учишься, отличница?! — врачом станешь! когда выйдешь замуж, на свадьбу позовешь?»
Господи, сколько можно спрашивать одно и то же! Но бабушка зорко следила, чтобы я вела себя в рамках ритуала и не выделывалась, потом тащила в ванную и умывала и себе, и мне лицо с мылом — она была брезгливая и терпела ужасные поцелуи только из вежливости.
Потом меня с детьми выпускали во двор, сами садились поговорить, обменяться подарками, накрыть на стол, и я знала, что бабушкино недремлющее око следит за мной с неба: что бы я ни делала и как далеко ни забралась, ее высокий резкий голос настигал меня и возвращал в безопасное положение.
Иногда мы перебирались на холм напротив — там жила вторая половина родни, разделяло два холма крошечное ущелье с ручьем посередине, и можно было попасть туда двумя путями: длинный вариант — по обычной дороге, и второй — напрямик, через ручей, кусты, обвитые колючками, сначала скользкий спуск и потом крутой подъем.