Я тяжко вздыхала, погромыхивая цепью на ноге. Приплетать по любому поводу бедного деда — нечестно.
— Мама! Я хорошо учусь в школе! У меня другие планы! Мне скучно пиликать часами возле ящика, понимаешь ты или нет?! — Тут меня прошибало на злую слезу. Мама приступала к мотивированию.
— Вот представь, — говорила она медовым голосом, — ты вырастешь, будут у вас с друзьями вечеринки. Допустим, день рождения. Ты уже большая, в красивом платье, волосы распущенные по плечам, и посреди веселья идешь к инструменту и… начинаешь играть!
Тут мама изображала в воздухе руками беглое арпеджио.
Я продолжала всхлипывать, но одним ухом слушала и представляла.
— Например, сыграешь «К Элизе» Бетховена. Или «Венгерскую рапсодию» Листа! А? Ну хоть «Лунную сонату»! А может, романсы?
— Мама, — проникновенно начинала я, икая от слез, — я ненавижу романсы и «Лунную сонату»! Я люблю джаз! Ну пусть меня кто-то научит играть, как Оскар Питерсон! Если я сыграю «К Элизе», ко мне ни один мальчик не подойдет вообще никогда в жизни! Это так трудно понять?!
— Если ты выучишь классику, то джаз для тебя будет плевое дело, и при чем тут мальчики какие-то, — уже слегка дергаясь, продолжала мама все еще кротко.
— А сонаты Клементи!!! Черни! А Гедике!!! АААА! Я от одной этой фамилии скоро буду в припадке биться!
— Ну немного же осталось, жалко бросать, — почти сдавалась мама.
— Где немного — еще три года! Ну хоть Ариадну поменяйте!
И тут на сцену выдвинулся — кто его просил?! — муж сестры.
— Ариадна Леопольдовна — лучший педагог школы, я у нее десять классов отучился, — металлическим голосом сказал он. — Это очень неловкая ситуация: моя свояченица перейдет к другому преподавателю. Я сам буду с ней заниматься!
Я остолбенела — победа была уже близка, а он все сорвал, гад! Теперь к Ариадниным экзекуциям добавились и домашние муки: мама скорее отрезала бы мне голову, чем пошла поперек желания любимого зятя.
— Два часа в день — это минимум, — не терпящим возражений тоном этот нехороший человек оставлял меня в камере одиночных пыток. Надзирателем назначалась бабушка: она не очень хорошо разбиралась в музыке, но из своей кухни прекрасно слышала, что именно я играю.
До сих пор, верите ли, звук проигрываемых на пианино гамм, слышимый даже из чужих окон, вселяет в меня безмерную тоску. Это звук унижения, мрака и глухой бессильной ненависти — музыка и я взаимно уничтожали друг друга.
Впрочем, имя нам — легион. Миллионы детей точно так же мучались, прикованные к фортепиано, скрипкам, виолончелям, и только самые стойкие выдерживали пресс и продолжали любить музыку. Я позже познакомилась с девочкой, которая любила — подумать только, натурально любила! — играть упражнения часами. Сильная доля на каждую первую ноту, потом на каждую вторую, потом синкопировать, потом стаккато, под конец — легато. Это непостижимо. Революционный метод — если бы учиться по нему, а не тупой зубрежкой! Не в этой жизни.
Подождите, я вам покажу, в бешенстве думала я, ставила поверх нот распахнутый том Бальзака, левой рукой наяривала один и тот же пассаж, и с каждой прочитанной страницей меняла его на следующий — бабушка иногда выходила, смотрела на меня с подозрением, но Бальзак прятался под молниеносно вытащенными наверх нотами: придраться не к чему.
Но у всякой лжи короткие ноги, как справедливо учила меня бабушка: как-то раз я зачиталась настолько, что не заметила подкравшуюся сзади надзирательницу.
— Вот оно что! — Если бы у меня над ухом выстрелила пушка, меня бы так не подбросило. Буквы от нот бабушка отличить была в состоянии, и оставалось радоваться, что это — Бальзак, а не «Книга о верных и неверных женах».
Она ловко подцепила книжку и хотела было меня ею стукнуть, но я рванула со стула прочь.
— Стой! Хуже будет!
Я понеслась по кругу: кухня, кабинет, прихожая, гостиная, снова кухня, а за мной галопировала бабушка:
— Ты думала, я дура, да?! Да я таких, как ты, на раз-два считываю! Подожди, куда ты убежишь, негодяйка! Твоя мать от тебя заслужила такое, а?!
— А ты сама попробуй! — орала я, совершенно не боясь бабушки, а просто радуясь возможности поразмяться. — Вот пусть тебя посадят и играй сонаты Клементи, чтобы он сдох!
— Язык вырву! Человек для тебя музыку писал, а ты его проклинаешь! — неслась бабушка с ножом в руке: не для зарезать, просто после лука так и остался в руке.
Тут меня занесло на повороте, и я вписалась лбом в пианино. Раздался многослойный звук, подобающий такой сложной конструкции: в нем смешалась полифония плотницкой и потревоженного бурей зоопарка. Удар был такой силы, что меня отбросило на пол, и передняя дека нехотя отвалилась с насиженного места, неотвратимо падая на меня.
Бабушка успела схватить меня за косы и вытянуть на безопасное место, а дека рухнула на круглый стульчик и сконфуженно крякнула.
Мы с бабушкой молчали.
— Так, быстро, — скомандовала надзирательница, бросила нож, и мы вдвоем, преступно пыхтя, поволокли раненую деку обратно. Обнаженные струны в недоумении наблюдали за заметанием следов. Кое-как приладив эту чертову доску на место, мы увидели степень разрушений: боковая дощечка треснула зигзагом.
— Клей принеси, — спокойно приказала бабушка. С грехом пополам мы приклеили дощечку, но было ясно, что объяснений не избежать.
— Так ему и надо, — буркнула я. — Она меня по пальцам бьет! И коровой обзывает!
Бабушка пошла на кухню доваривать обед.
— Я твою маму на кукурузу коленями ставила. Видно, зря. С вас три шкуры сдери — лучше не станете. Не цените вы ничего, — так же ровно сказала она. — Но твоя учительница — правда дура. Для нее мы, что ли, своих детей растим?!
В благодарность за поддержку я до дна съела большую тарелку лобио. И только потом поняла, что у меня адски болит шишка на лбу.
Примеры для подражания
Сквозь дрему я слышала бабушкино бормотание. Первый ее собеседник — конечно же, Бог, — благосклонно выслушивал благодарности: за то, что проснулась, что в своем уме, что все здоровы, что обед готов, что есть чем заняться и кругом одна радость. Аминь.
Проснувшись, я утыкалась носом в бабушкину шею. Она пахла крахмальным бельем и лавандой.
— Отпусти, дышать нечем, — говорила бабушка, откидывала одеяло и поднимала наверх ноги. Я тут же задирала свои, и мы лежали рядом и сравнивали.
— Дидэ, какие у тебя икры стройные, — завистливо говорила я.
— Что есть, то есть, — соглашалась бабушка, — и почему никто из вас на меня не похож!
И начинала сгибать-разгибать ступни. Лодыжки сухо пощелкивали.
Я пыталась тоже пощелкать, но мои кости разминались молча.
— Сейчас — велосипед, — командовала бабушка. С улицы раздавался звон самодельного колокола и зычный призыв: «Нагавиииии, нагавииии!»
— У нас мусора нет, вчера вынесла, о, как хорошо, — радовалась бабушка, накручивая сухопарыми ногами круги в воздухе. — Пошли руки!
Мы вместе крутили руки в запястьях, у бабушки тут тоже хрустело, а мне опять было завидно.
— С ума сошла, что тут хорошего, это же соли, — ворчала бабушка.
— Я тоже соль ем, и ничего! — раздумывала я.
— Это другая соль. Так, теперь бокс!
И бабушка резко выбрасывала вперед поочередно кулаки, угрожая невидимому противнику.
— Ты как Леди Карате, — фыркала я и тоже боксировала воздух.
— А то. Была бы я нежная тютя, мои кости давно бы ветер развеял. Кому в доме нужна кроткая голубка? Женщина должна быть бесстрашная, как тигрица. — Бабушка встряхивала кистями, потом придирчиво рассматривала свои ногти.
— Пора уже красоту наводить, — говорила она. — Обед есть, сначала тебе корсет дошью, а после стирки сядем с тобой маникуры делать.
— Не «маникуры», а маникюр, — с умным видом поправляю я.
Бабушка и ухом не ведет — она достает из шкафа какую-то беленькую штучку.