Приходит невестка с маленьким Гикушей.
— Иди к бабушке, — говорит Ира, но Гикуша упирается и тянет руку в сторону кухни — он большой обжора, в первую очередь ищет, чем бы перекусить.
Все смеются, бабушка покачивает головой, держа в руках Коран. Но лицо ее выдает — это первый ребенок в семье, которого растит не она.
— Дидэ, — говорю я, — ты давай поправляйся, не забыла, что я рожу пятерых и всех сдам тебе?
— Не забыла, — прислоняется бабушка к моему плечу, — жду вот, пока родишь. Этот твой друг случайно не кавалер? Смотри, далеко не уезжай от меня, я и без того скучаю, пока приедешь.
— Ну ты что, — убеждаю я, — у меня все пока друзья. Если надумаю выходить замуж — заберу тебя с собой.
— Зачем я тебе, мамочка. — Бабушка беспокойно трет пальцы. — Что я сейчас могу — еле хожу. Так хочется еще пять лет пожить! Каждый день Бога прошу — ну пусть Он мне еще пять лет даст, я бы на твоих детей посмотрела.
— Глупости не говори, — сержусь я. — Какие пять! Разговорчики!
Бабушка думает о чем-то своем и кивает головой невпопад.
— Не дает нам твоя бабушка свое белье стирать, скажи хоть ты ей что-нибудь, — жалуется тетя.
— Если кто-то будет мое белье стирать, значит — скоро мне конец, — говорит бабушка.
— Пошли, может, полежишь?
Мы поднимаемся с кресла, бабушку слегка поводит, но она крепко держится за меня.
Вытянувшись на тахте, она длинно вздыхает и не отпускает мою руку.
— Так и умру не в своем доме, — говорит она, но в голосе нет сожаления — так, просто сказала, как про погоду.
— Еще не вечер, — убеждаю я. — Вот увидишь — построится домик, у нас там будет спаленка, я закончу универ и приду жить с тобой.
— И я сошью тебе сарафан, — оживляется бабушка. — Помнишь корсет? Видишь, какая у тебя талия тонкая? То-то, а не хотела носить. Не горбись, сиди прямо.
— О, не приставай ко мне, — счастливо вздыхаю я, наконец мы с ней вдвоем.
— А спать ко мне придешь? — жалобно спрашивает бабушка.
— Нельзя, мама, доктор запретил. Ты должна спать спокойно, внучка-то уже немаленькая, стеснит тебя, — говорит тетя, проходя мимо комнаты.
— Ладно, я утром приду. — Глажу теплую руку, она хватает меня за пальцы и держит, но уже нет той силы, которую я помню.
Меховые тапочки
Я прокручивала это, как булыжник в кофемолке. Вот-вот башка треснет и разлетится кусками, звеня и посвистывая. Ну что такого случилось-то — бабушка… и не могу дальше. Слово не могу сказать.
Кажется, если я сейчас это произнесу — наступит конец света, не для меня одной, а натуральный, с обрушением несущих конструкций, грязной волной размером с небо, с тленом и мраком всего живого, Иероним Босх ожил и танцует, безумно смеясь над грешниками.
Ох, нет.
Второй курс был полегче первого, без потрясений. Новый год через три дня — первый в моей жизни Новый год в общаге уже был в прошлом году, второй раз неинтересно, поэтому за месяц у меня уже есть приглашения в разные компании. У мамы день рождения, а я не смогла дозвониться — это царапнуло меня неопределенной досадой проваленной традиции.
После суматошного дня, сдачи зачета и оголтелой укладки локонов в салоне пришел вечер — через несколько часов наступит Новый год.
— Ты готова? — высунула нос из-за дверцы шкафа Раджни по кличке Колибри: она сверкает и переливается шелковым сари, браслетами и гладкими волосами.
— Я не пойду, — почему-то говорю я. Это более чем странно — плохое настроение не из моей оперы, да уж тем более в Новый год!
Общага гремела и пела, но я закрыла дверь. И звуки не дразнили меня, не мешали, я пыталась думать — наверное, я тоскую по дому. Может, я выдохлась от суеты? Или, может быть, я так сильно скучаю по Дону Педро? И стала представлять себе, где он и с кем, и как он веселится без меня, и вовсе обо мне не думает, и растравляла в себе тоску сильнее — от любопытства, в чем же причина? Нет, мне было все равно. Не Педро. Что-то другое набросило на мои помыслы серое покрывало тоски — как писал незабвенный Инаятуллах Канбу в поучительной «Книге о верных и неверных женах».
Сессия прошла, как во сне, никаких неожиданностей. Филфак — feel fuck, как говорит Серега Веретило по кличке «Маяковский», тут учиться — просто читать книжки и маяться дурью. Ничего, доучусь, потом еще что-то придумаю — наверное, пойду в кино.
Непонятно, что это было со мной, но все прошло, прошло — прошло же? Есть ощущение, что где-то что-то важное упущено, но это пройдет, мне всего 19 лет, и впереди — карнавал!
Почему-то приехала мама.
Она была какая-то странная: потемневшая, с платочком на голове — никогда она не носила никаких платочков.
— У меня голова стынет и потом болит, — нехотя сказала мама. — Чем она тебе мешает?
— Ма, ты чего? — поражалась я, глядя, как не к месту она хватается за уборку, отвечает невпопад.
Манджу, моя подруга-индианка, оставалась с ней без меня и, придя как-то раз, я заметила, что у них обеих заплаканные глаза.
— Что-то мне нравится ваш трогательный союз, — вышучивала я их дружбу. — А мне не скажете, что у вас за трагедии?
— Я рассказывала про свою маму, — пряча глаза, оправдывалась Манджу. — Ну, про то, что не видела ее уже год.
Один раз мама спалила обед, это уж совсем было на нее не похоже.
Я же радовалась ее приезду, как маленькая: таскала ее по гостям, приглашала к себе народ, угощала гостинцами, мама старалась быть со всеми приветливой и любезной, но все через силу.
— Мам, ты чего приехала тогда? — обижалась я. — Который раз добираюсь одна, и ничего, все отлично.
Мама и Манджу переглянулись.
— Что? — насторожилась я. — Вы что-то от меня скрываете?
— Нет, с чего ты взяла, — еле шевеля губами, отнекивалась мама.
— По-моему, ты нездорова. Как вы мне надоели со своим героизмом! Пошли к врачу.
Мама отчаянно мотала головой и обещала прийти в себя.
Накануне отъезда я радостно укладывала сумку.
— Смотри, что я бабушке везу, — показала я маме меховые тапочки. — Олений мех внутри! Прозводство чукчей!
— Твой враг пусть бабушке подарки везет, — пробормотала мама и побледнела. Манджу встревоженно положила ложку.
— Что такое? Почему ты так сказала? — Пораженная, я смотрела во все глаза то на маму, то на Манджу.
— Да ничего, — стоя перед зеркалом, мама повязывала косынку заново. — Манджу, запишешь мне рецепт этой тыквы — очень вкусно!
— Ты мне скажешь, наконец, правду? — решительно подступила я к ней. — Что-то с бабушкой?!
— Я не хотела сейчас тебя расстраивать… у нее паралич. Она не может говорить, — глядя мне в глаза, призналась мама. Мне показалось, она была честна до предела.
— Паралич? Но она же выздоровеет? Мам!!!
— Все будет хорошо, — слабо улыбнулась мама и стала собирать посуду, хотя мы еще не доели.
На вокзале надо было сидеть пару часов до поезда. Скоро придет Танька — мы ехали в Батуми вместе, и я предвкушала встречу.
Мама своими запавшими глазами раздражала, и я зудела, что надо обязательно пойти к врачу, потому что — она на себя не похожа, и что это такое, как так можно себя не щадить, куда она поехала за мной.
— Надо Таньке сказать, в каком мы зале, позвоню из автомата, — спохватилась я.
Танька почему-то потребовала поговорить с моей мамой.
— Что у вас за дела такие секретные? — недоумевала я, передавая маме трубку.
— Да, Таня, — угасшим голосом ответила мама. — Нет. Нет еще… Да, знаю. Да, конечно.
— И всё? — недоверчиво прищурилась я. — Вы про что говорили?
Мама шарила глазами по залу, полному ожидающих пассажиров: пузатый мужик спал, поджав ноги, мамаша с плохо прокрашенными волосами кормила ребенка, а тот зевал и потягивался, дядя помятого профессорского вида читал журнал и жевал яблоко, женщины в черном горячо разговаривали по-мегрельски, размахивая руками. Пахло резиной и пережаренными чебуреками, мы устроились поближе к двери, чтобы иногда выходить подышать свежим воздухом.