— К берегу! Греби к берегу! — крикнул Вадик и бешено заработал веслом. — Динка, плыви к нам и возьми рюкзак! В рюкзаке фотоаппарат и видеокамера!
Пузырь засуетился: сначала он бросился помогать Вадику грести к берегу, затем перестал и принялся снимать с плеч рюкзак с дорогой оптикой. Он поднимал то правое плечо, то левое, стараясь вынуть руки из лямок. Своими неуклюжими движениями он так раскачал лодку, что она извивалась, как надувной матрас. Один за другим из связки высвобождались пучки тростника, а они, в свою очередь, со щелканьем распадались на отдельные стебли — и все это шевелилось, напоминая неизвестное науке речное чудовище, которое плывет, шумно дыша и извиваясь всем своим могучим телом.
Дзюба скользнул в воду первым, за ним бросился Пузырь с рюкзаком, последним судно покинул Вадик, держа в руке две саперные лопатки. Берег был рядом, через две минуты путешественники стояли на траве и выжимали мокрую одежду. Спальный мешок промок насквозь, зато оптика не пострадала — предусмотрительный Пузырь, перед тем как засунуть ее в рюкзак, сначала положил аппараты в стальной котелок, а котелок убрал в прочный полиэтиленовый пакет и крепко завязал его. Вадик не удержался, чтобы не сфотографировать обломки кораблекрушения, медленно уносимые течением. Дина выпустила воздух из матраса, скатала его и положила в рюкзак — теперь это надувное средство передвижения снова стало обузой. Пузырь посмотрел на часы, поцокал языком.
— Ай-ай-ай, — с сожалением сказал он. — Обед и полдник мы уже пропустили. Надо поторопиться, чтобы успеть на ужин, иначе у меня будет голодный обморок.
Ребята достали карту, развернули ее прямо на траве, долго искали путь, по которому они плыли с Петровичем от Андреевки до острова, но так и не нашли его.
— Олег, ты дал нам неточную карту, это не по правилам, так нечестно, — сказал Вадик.
— Карта правильная. Правильней не бывает, — возразил ему Дзюба. — Просто на ней не отмечены ерики.
— Вот тебе на, — растерялся Пузырь. — Как же ориентироваться? Почему они не отметили все водные пути?
— Потому что ерики каждый год меняют свои, русла. В прошлом году они протекали в одном месте, в этом году — в другом. Они образуются после разлива реки, а потом одни из них пересыхают, другие остаются, в общем, ерики — это слишком непостоянные и незначительные топографические объекты, чтобы наносить их на карту.
— Что же делать? — спросила Дина у физрука. — Мы потеряли ориентировку и заблудились. Куда нам идти?
— Летчики говорят, что потеря ориентировки — это такое положение, когда штурман не узнает пилота, а пилот не узнает штурмана. Думайте, — посоветовал Дзюба, — представьте, что вы заблудились на необитаемом острове и не можете найти свою стоянку. Думайте и действуйте.
Пузырь полистал свою тетрадь, просмотрел записи нескольких лекций и сказал Вадику:
— Петрович советовал нам держаться северного направления. Вот и пойдем на север. Далеко от воды отходить не будем, чтобы не помереть от жажды. Время от времени ты будешь залезать на верхушку дерева и смотреть вокруг, искать жилище или дорогу.
— Н-да? — часто задышал Вадик. Витя снова назначил себя руководителем, и его это раздражало. Теперь Пузырь возглавил экспедицию по спасению самого себя.
— А что ты так разволновался? — Пузырь потыкал пальцем в свою тетрадь: — Тут так и написано: в крайнем случае залезайте на дерево, осмотритесь и взывайте о помощи. Но это не сейчас, — остановил он Ситникова, положив ему руку на плечо, будто тот вознамерился тут же, как мартышка, вскарабкаться на дерево. — Я тебе скажу, когда придет время.
— Отстань, — огрызнулся Вадик и, двинув плечом, сбросил пухлую лапу приятеля. — Я хочу воды набрать, у меня фляжка пустая.
— Ты хочешь пить воду из реки? Ни в коем случае! Только после кипячения! Иначе ты схватишь кишечную инфекцию, начнешь умирать, и нам придется нести тебя на руках. Дзюба делает вид, что его нет, значит, нести тебя до лагеря придется мне одному! В этой воде бегают целые толпы микробов, они только и мечтают попасть в твой желудок.
— Он прав. Прежде чем пить речную воду, ее надо прокипятить, — сказал свое веское слово Дзюба, и это убедило Вадика.
Путешественники пошли на север, стараясь не слишком удаляться от реки. Они не приметили на своем пути ни пустой бутылки, ни консервной банки, ни клочка бумаги. Лишь у излучины реки возле старого кострища лежали пыльные осколки стекла. Вадик несколько раз влезал на верхушку дерева и смотрел по сторонам — вокруг, сколько хватает глаз, не было видно ни построек, ни дорог, ни каких-либо следов человека. Только мертвая степь кругом, словно нет ни деревень, ни городов, ни людей, будто все они канули в вечерний сгущающийся сумрак. День близился к концу, а путешественники все шли и шли на север.
Пузырь плелся между Вадиком и Диной, прокли— нал свои тяжелые горячие ботинки на толстой раскаленной подошве, ворчал, ныл, то и дело жаловался на жару, жажду, голод и предупреждал всех, что еще чуть-чуть — и он растает, как медуза на горячем песке. Витя беспрестанно думал и говорил о еде. Коричневая дождевая туча, тяжело плывшая на горизонте, напоминала ему котлету. Солнечный диск — раскаленную сковородку, на которой можно приготовить яичницу. А прямой стебель колючего кустарника в его воображении превращался в шампур с нанизанным на него шашлыком.
— В лагере сейчас картошку дают. С жареной рыбой, — устало говорил Пузырь, глядя в сторону реки, в которой плавали жирные лещи, сазаны и судаки.
Когда далеко-далеко за горизонтом полыхала зарница и раздавались глухие раскаты грома, Витя изрекал:
— Это боги пукают. Да-да, именно пукают. Так считают бушмены, дикие африканские люди. Они приносят богам жертвенное животное, и если после этого начинается ливень с громом и молнией, значит, боги приняли жертву, съели ее, обожрались и пукают. Гром у африканских бушменов считается хорошей приметой, потому что вслед за ним обычно идет дождь. А дождь — это хороший урожай. Вы думаете, я сам все выдумал? Ничего подобного. Нам про это рассказывали на уроке географии, когда мы изучали муссоны и пассаты.
Дина и Вадик очень устали, поэтому не обращали внимания на Пузыря.
— Вас не беспокоит шум в моей голове? — спросил тот еще через полчаса. — У меня в голове гудит от голода.
— Послушай, Витя, — не останавливаясь, произнесла Дина, — при минимальной активности средний человек может спокойно обходиться без воды двое суток. После сытой жизни первые пять дней абсолютной голодовки пойдут тебе только на пользу.
— Ты, Кирсанова, как я погляжу, только о еде и можешь говорить. Только о ней и думаешь.
Когда стало смеркаться, впереди показалась темная полоска леса. Путешественники прибавили шагу и минут через сорок вошли в лес, спустились к реке и, пользуясь последним светом угасающего дня, набрали хвороста и вскипятили в котелке воду. Дзюба прошел вдоль берега, вернулся с пучком мяты и бросил ее в кипяток. От котелка сразу повеяло запахом ментоловой жвачки.
Вокруг стояла ночь. Комары слетелись на огонь и свирепствовали, сбиваясь в мерцающие рыжеватые облака вокруг костра. Изнуренные долгой дорогой путники старались держать головы на грани дыма и чистого воздуха, это позволяло дышать и в то же время избавляло от комаров, которые так и норовили забиться в уши и ноздри, но отлетали, почуяв дым.
— Мятный чай готов! — провозгласил Пузыренко, когда вода в котелке покипела минут пять.
Кружка была одна на всех (Дзюба нес ее на своем брючном ремне), пришлось пить чай, делая по два глотка и передавая кружку по кругу. Но это не мешало с наслаждением прихлебывать обжигающий, с мятным ароматом, напиток. Когда Дина во второй раз сделала глоток, то вздрогнула от внезапного порыва ветра, который пронесся над ее головой. Большущая ушастая сова, расправив крылья, с криками "угу… угу… угу…" спикировала с верхушки высокого дерева до самой земли, схватила какую-то мелкую живность, — то ли мышь, то ли лягушку — и, не приземляясь, снова взлетела и скрылась в темноте. Это было так неожиданно, что Дина чуть не выронила кружку. Пузырь тут же рассказал анекдот на эту тему;