Но все это пока Борьку не радовало: и командир с ефрейторскими замашками, и то, что лагерь оказался не просто так, а от кружка, и все всех, кроме Борьки, знали (он даже подумал, что, может, стоило ему поехать в старый лагерь, где никто не спрашивает про «серебрянку» и про то, откуда ты взялся), и загадочная полоса препятствий. А тут еще, как назло, дождь зарядил на полную катушку, так, что, пока добежали на ужин до столовой и обратно, Борька вымок до нитки.
Репродуктор, висевший на столбе прямо напротив их палатки, прохрипел Колиным голосом: «Внимание, внимание! Ввиду сильного дождя вечернее построение отменяется. Лагерь, отбой!» Значит, и здесь все то же самое: и построение, и отбой…
А дождь все стучал и стучал по брезенту, крупные капли с причмокиванием разбивались о поверхность образовавшейся у входа в палатку лужи. В нормальном лагере во время дождя можно хоть поиграть во что-нибудь или почитать на ночь. А тут лежи и слушай, как барабанят над тобой эти надоедливые капли. И спать совсем не хочется…
Кажется, с этой мыслью Борька и заснул. А проснулся от противного звука трубы и крика в мегафон: «Лагерь, па-адъ-ем! На зарядку!» Поваляться бы еще полчасика, но куда там! Парни вылетели с раскладушек, как из катапульты, — Борька такое только в кино про десантников видел. Раз — тренировочные штаны, два — кеды, три — откинут полог палатки. Первым, конечно, выскочил на улицу командир. Кстати, снаружи — солнце, только лужа у входа напоминала о вчерашнем дожде.
Тренировочный костюм у Борьки, естественно, был в рюкзаке. Пока доставал, все уже убежали. Нагнулся за кедами, и тут выяснилось, что от дождя осталась не только лужа. Дома мама всегда ругала его за то, что, ложась спать, он свои вещи не складывает аккуратно на стул, а швыряет куда попало. Борька каждый раз обещал, что будет складывать, и в тот же миг об этом забывал. Не нарочно, просто так получалось.
— Ты же с утра не забываешь штаны надеть, — сердилась мама, — а повесить почему-то забываешь.
Борька виновато молчал. Хотя, если задуматься, то прийти в школу без штанов никак нельзя последствия такой забывчивости легко себе представить. А вот где они будут лежать: на стуле, на столе или даже на шкафу — по большому счету все равно: никуда из комнаты не денутся.
Но вот оказалось — могут деться. Кеды, которые Борька, несомненно, снимал в палатке (не мог же он это делать на улице под проливным дождем!), вдруг странным образом оказались за ее пределами. Теперь они были до краев наполнены водой, а шнурки на них затянулись немыслимым, «мертвым» узлом, с которым, пожалуй, даже опытный морской волк бы не справился.
В тот момент, когда с помощью английской булавки Борька все-таки пытался распутать узел, в палатку, слегка прихрамывая, вошел высокий пожилой человек с горбатым носом и шапкой седых волос. Борька сразу догадался, что это и есть капитан Г рант.
3. РАЗ — КАРТОШКА, ДВА — КАРТОШКА…
— Почему не на зарядке? — строго спросил капитан Грант.
— Вот… — Борька растерянно показал на мокрые кеды.
Капитан Грант молча поднял вверх палец.
Еще вчера Борька выяснил, что в турлагере все на самообслуживании. Повар в столовой, правда, есть, но чистят картошку, режут хлеб, открывают консервы, накрывают на стол, моют посуду сами ребята. А в походе и готовят сами. В общем, работы хватает. Каждый день несколько человек назначаются на дежурство, или, как здесь говорят, в наряд. Ну а за нарушение дисциплины могут дать наряд вне очереди. Поднятый вверх палец как раз и означал объявление такого внеочередного наряда.
Но за что, спрашивается?! Разве Борька виноват, что на кедах затянулся такой узел? Не нарочно же он их, в самом деле, на дождь выставлял! А если бы не кеды, то Борька давно уже вместе со всеми делал зарядку… Наряд — это несправедливо!
Все это Борька изложил капитану Гранту. Тот поднял второй палец.
— За пререкания, — сказал он.
Борька уже открыл было рот, чтобы сказать, что он вовсе не пререкался, а пытался объяснить, как все получилось, но подумал и закрыл. Так, пожалуй, и третий наряд можно заработать!
— Молодец, быстро соображаешь, — улыбнулся вдруг капитан Грант и вышел из палатки.
А узел вдруг взял да и развязался сам собой. Что б ему пять минут назад это сделать!
Борька помчался на зарядку…
В первый день после зимних каникул он в этом году начал новую жизнь. Так и решил: с новой четверти — новая жизнь. В семь — подъем. Полчаса — хорошая силовая гимнастика, с гантелями и эспандером, причем вес гантелей будет постепенно увеличиваться, так, чтобы к концу года дойти до трехкилограммовых. Затем — холодный душ, пятнадцать минут на завтрак и пешком в школу. Через год Борька станет самым сильным в классе, а может, и в школе. Продержался он до четверга. А в четверг не услышал будильника. Мама была в ванной и тоже не услышала. Вообще, если честно, то Борька его, конечно, слышал сквозь сон, но решил, что еще минутку полежит. Какая, в конце концов, разница — тридцать минут на зарядку или двадцать девять? Дело ведь в сути, а не в формализме. А встал в двадцать пять восьмого. Когда мама заглянула в комнату, Борька размахивал гантелями и преувеличенно тяжело дышал. Ему и самому было бы сложно объяснить, зачем понадобилось прикидываться перед мамой. Ведь не она же его заставляла делать зарядку — сам решил! Наверное, именно поэтому: сам решил, а не делает, значит, никакой силы воли у человека нет. Но, с другой стороны, если разобраться, и без зарядки Борька себя чувствовал достаточно бодро… Так и пошло: Борька поднимался минут через двадцать после будильника и, минуя всю основную часть зарядки, хватался сразу за гантели — как раз к маминому появлению. А еще через неделю мама вдруг сказала: «Кого ты обманываешь? Лучше совсем не делать, чем так». Оказывается, Борькино громкое сопение ее не убедило. Но это значило еще и другое: хотя про зарядку он решил сам, мама все равно его контролировала! Борька обиделся и в знак протеста вообще перестал делать зарядку…