Поиски не исчерпываются лишь размышлением о времени, это еще и романтический роман, зачастую комический, но не философский. В основе книги – теория памяти, но Поиски читают и любят просто потому, что это великий романтический роман. В 1908 году, в самом начале работы над книгой, Пруст сделал в одной из своих тетрадей трогательную запись. Он задавался вопросом, что лучше написать на основе своих представлений о времени и о памяти: роман или философское эссе? «Я романист?» – с тревогой вопрошает он. Удивительнее всего то, что книгу эту нельзя свести ни к одному жанру. Это роман с множеством персонажей, которые развиваются и обладают необычайной выразительностью: Шарлюс, Сванн, бабушка, Альбертина… – забыть их невозможно, и в то же время книга заставляет думать о жизни, о смерти, о любви, о времени, о возрасте, о памяти, а еще там есть политика, военное дело, сплетни… Это серьезная книга, но на ее страницах много смеются.
В Обретенном времени рассказчик, проходя через двор особняка Германтов, спотыкается на неровных каменных плитах, напомнивших ему плиты площади Святого Марка в Венеции. Вот размышления, вызванные этими воспоминаниями.
Сколько раз в жизни действительность меня разочаровывала, потому что в тот миг, когда я ее воспринимал, воображение, единственный мой орган, способный наслаждаться красотой, не замечало ее в силу неизбежного закона, позволяющего нам воображать только то, чего с нами нет. И вот внезапно действие этого сурового закона ослабилось, приостановилось благодаря чудесной уловке природы, под действием которой любое впечатление – звяканье вилки, стук молотка и даже шероховатости мостовой – вспыхивало одновременно в прошлом (где мое воображение могло им наслаждаться) и в настоящем, так что чувства мои, сию минуту потрясенные звуком или прикосновением, добавляли воображению реальность, существенность, всё то, чего оно обычно бывает лишено, и благодаря этому фокусу мне удавалось на один-единственный миг уловить, осознать, задержать нечто как правило непостижимое: частицу времени в его чистом виде. Существо, возродившееся во мне, когда я, дрожа от счастья, услыхал звук, похожий и на звяканье ложечки о тарелку, и на стук молотка по колесу, и на неровный шаг по мостовой во дворе Германтов и перед баптистерием Святого Марка, – это существо питается только сутью вещей, только в ней оно обретает жизнь и блаженство. Оно чахнет, пока наблюдает настоящее, в котором органы чувств не могут подарить ему счастье, пока созерцает прошлое, иссушенное его разумом, и чает грядущего, которое по его воле строится из осколков настоящего и прошлого, притом что по его воле из этих осколков вычищается вся правда жизни, а сохраняется только то, что нужно по ее разумению, что годится для чисто человеческих, утилитарных целей. Но как только прежде слышанный звук или запах, который ты вдыхал когда-то, долетят до тебя снова, долетят сразу из прошлого и из настоящего, не сиюминутные, но реальные, не абстрактные, но идеальные, сразу же проступит на поверхность неизменная суть вещей, которая обычно прячется от нас, и проснется наше истинное я, то, что, казалось, давно уже умерло, но на самом деле оживает, вкусив снизошедшей к нему божественной пищи. Минута, ускользнувшая от хода времени, оживила в нас ускользнувшего от хода времени человека, проживающего эту минуту. И ясно, что человек этот верит в свою радость, даже если в простом вкусе мадленки, рассуждая логически, нет никаких причин для радости, и ясно, что слово «смерть» ничего для него не значит: разве может он, выскользнувший из времени, опасаться будущего?
II. Персонажи
Жан-Ив Тадье
1. Портрет читателя
Закрывая прекрасный роман, даже грустный, мы чувствуем себя <…> счастливыми.
Лучшие высказывания о книгах принадлежат не только великим писателям, но и ненасытным читателям, например таким, как Пруст, который читал любимых авторов и подражал им. Лишь романист, по его мнению, способен «освободить нас» от самих себя, лишь он позволяет нам, пока длится роман, прожить разные жизни через воображаемые жизни персонажей. В Поисках таких жизней около пяти сотен.