—Моя мать.
Я нахожу изогнутую сковороду в духовке, выливаю на нее немного масла и зажигаю спичками одну из конфорок.
— Откуда ты всё это знаешь?
—Мой отец — психиатр. И моя мать перфекционист. Раньше она тратила час на то, чтобы уложить мои волосы прежде, чем отправить в школу. Вот почему я их подстригла и покрасила, как только оказалась далеко от нее. Отец говорит, что ее мучает чувство вины. Но я считаю, что она классический нарцисист. Всё вертится вокруг нее. Включая меня.
—Но она твоя мать,— говорю я, кладя куриные бедра на горящее масло.
—И я ненавижу ее. Что в порядке вещей, потому что она тоже меня ненавидит. Я не вписываюсь в ее узкую идею о том, кем должна быть ее дочь. А как насчет твоей мамы?
Я остановилась, но, кажется, ее не интересовал ответ.
Она изучает коллекцию фотографий Саманты на боковом столике, с усердием антрополога, который неожиданно обнаружил старый кусок глины.
—Эта та женщина, с которой ты живешь? Господи, она что эгоистка или что? Она на каждой фотографии.
—Это ее квартира.
—Тебе не кажется странным, когда у кого-то так много фотографий самого себя, расставленных по всему дому? Как будто они этим пытаются доказать, что они существуют.
—Я не настолько хорошо ее знаю.
—Кто она? — высмеивает Миранда. — Актриса? Модель? У кого может быть пять своих фоток в бикини?
—Она в рекламном бизнесе.
—Еще один бизнес, сделанный для того, чтобы женщины чувствовали себя еще более неуверенными.
Она встает и заходит на кухню.
— Где ты научилась готовить?
— Мне так сказать пришлось.
— Моя мать пыталась научить меня, но я отказалась. Я отвергаю всё, что может сделать из меня домохозяйку.— Она наклоняется над сковородой. — Однако, пахнет вкусно.
— Будет пахнуть вкусно, — говорю я, добавляя пару дюймов воды в сковородку. Когда закипит, брошу туда немного риса, добавим помидоров, затем убавлю огонь и накрою крышкой.
— И это дешево. У нас будет целое блюдо всего за 5 долларов.
— Что напомнило мне, — она залезла в карман и достала две купюры по 1 доллару. — Моя доля. Терпеть не могу быть кому-то должной. А ты?
Мы возвращаемся в гостиную и садимся по краям дивана. Закуриваем сигареты, и я задумчиво вдыхаю.
— Замужество делает из женщин проституток, — провозгласила Миранда. — Всё дело в притворстве.
— Я тоже так думаю! — я с трудом могла поверить, что нашла кого-то, кто может разделять мои подозрения.
— Но если ты расскажешь кому-то, они захотят тебя убить. Ненавижу правду.
— Вот что случается с женщинами, когда они идут против системы. — Миранда неловко мнет свою сигарету. Я могу сказать, что она не курильщик, но, наверное, только потому, что все остальные в Нью-Йорке курят, она тоже решила попробовать. — И я, для начала, планирую что-нибудь с этим сделать, — прокашливаясь, продолжила она.
—Что?
— Еще не решила. Но решу. — Она прищурилась. — Тебе повезло, что ты будешь писателем. Ты можешь изменить восприятие людей. Тебе нужно писать о браке и о том, какая это ложь. Или даже о сексе.
—Секс? — я стряхиваю сигарету в пепельницу.
—Секс. Это самый большой позор из всех. Я имею в виду, что ты всю жизнь слышишь, о том, что должна хранить себя до брака. И о том, как это особенно. И потом ты все-таки это делаешь. И как бы, это всё? Это то, чем все бредят?
—Ты шутишь.
—Да ну, — говорит она. — Ты же делала это.
—Вообще—то, нет.
— Правда? — она удивилась. — Ну, это ничего не меняет. Ты ничего не пропускаешь. По сути, если ты этим не занималась, я бы не советовала это делать. Никогда. — Она делает паузу. — И самая плохая вещь в этом? — Сделав это однажды, тебе приходится продолжать делать это. Потому что парень ждет этого от тебя.
— А зачем ты изначально сделала это? — спрашивая я, закуривая еще одну сигарету.
— Давление. У меня был единственный парень на протяжении всей старшей школы. Хотя, должна признаться, мне было любопытно.
— И?
— Всё, кроме "этого" отлично, — сказала она, как ни в чем не бывало. — Само "это" до смерти скучно. Это то, о чем никто не говорит. Насколько это скучно. И больно.
—У меня есть подруга, у которой был первый раз и ей понравилось. У нее даже был настоящий оргазм.
—От полового акта? — спрашивает Миранда. — Она лжет. Все знают, что у женщин не может быть оргазма из-за одного только полового акта.
—Тогда почему все это делают?
—Потому что они должны, — она практически кричит. — И потом ты просто лжешь, чтобы это закончилось. Самая хорошая вещь в этом, что это длится минуту или две.
—Может быть, ты должна сделать это много раз, чтобы понравилось.
—Нет. У меня было это, по крайней мере, двадцать раз и это всегда было также плохо, как и в первый. — Она скрестила руки. — Ты увидишь. И не важно с кем ты это делаешь. Я попробовала это с другим парнем шесть месяцев назад, чтобы убедится, что причина не во мне, и это было также паршиво.
—Как на счет парня постарше? — спрашиваю я, думая о Бернарде. — Парня с опытом ...
—Сколько лет?
—Тридцать?
—Это даже еще хуже, — она объявляет. — Его принадлежность может быть сморщена. Нет ничего более отвратительно, чем морщинистый член.
—Ты такой когда—то видела? — я спрашиваю.
—Нет. И надеюсь, никогда не придется.
—Хорошо, говорю я, смеясь. — Что если, я сделаю это, и мне понравится. Что тогда?
Миранда хихикает, как будто этого не может быть.
Она тычет пальцем в фотографию Саманты.
— Бьюсь об заклад, даже она думает, что это скучно. Она выглядит так, как будто ей нравится это, но я клянусь, она просто притворяется. Также как и другая чертова женщина на планете.
Часть 2
Откуси Большое Яблоко
Глава 10
Бернард!
—Он позвонил мне, — я пою, как маленькая птичка себе, вприпрыжку по 45 улице в районе Театра.
Очевидно, он звонил на мою старую квартиру, и Пегги сказала ему, что я там больше не живу, и она не знает, где я была.
И тогда Пегги имела наглость спросить у Бернарда, может ли она пройти прослушивание для его новой пьесы.
Бернард холодно предложил ей позвонить его начальнику актёрского отдела киностудии, и внезапно к Пегги загадочно вернулась память о том, где я.
—Она живет у подруги.
Синди? Саманта?
Только я потеряла надежду позвонить первой, Бернард, да благословит его Бог, сумел сложить два и два, и позвонил мне первый.
—Ты можешь встретить меня завтра у театра в обеденное время? — он спросил.
У уверенного Бернарда есть некоторые странные идеи о том, из чего состоит время. Но он — гений, поэтому возможно, он живет вне правил.
Район возле Театра такой удивительный, даже днем.
Здесь мерцающие фонари Бродвея, милые маленькие ресторанчики, и в убогих кинотеатрах, вывески: “ЖИВЫЕ ДЕВУШКИ”, которые заставляют меня почесать затылок. Кто-то захочет мертвых?
И затем на Шуберт аллею. Это — только узкая улица, но я не могу удержать воображение, на что это было бы похоже, если бы исполнили мою собственную пьесу в этом театре.
Если это случится, это будет, значит, что все в моей жизни идеально.
Что до инструкций Бернарда, я зашла со служебного входа. Ничего особенного— просто темное выцветшее фойе с серыми бетонными стенами и отслаивающимся линолеумом, и человек, неподвижно стоящий у маленького окошка
—Бернард Сингер? — я спрашиваю.
Охранник выглядывает со своего поста, лицо все в венах. "Вы на прослушивание?"— спрашивает он, оторвавшись от планшетки.