– Маменька, – сказала Юлия удивленной Елене Николаевне: – вы меня, я вижу, не понимаете; повторяю вам, я решилась выйти за графа Деревицкого; отец прав, – я увлеклась самым глупым, самым безрассудным образом; на меня нашло какое-то ослепление, которого я теперь сама понять не могу… я просто с ума сходила, когда воображала, что эта жизнь здесь будет по мне. Cétait sans doute du dépit. Вы знаете: мне было досадно, что в Петербурге я не могла занять одного из первых мест в обществе, и я бросилась в эту Аркадию… но это не могло быть продолжительным. Словом, я теперь проснулась… пасторальное сновидение миновалось, я опять прежняя Юлия, не вялая пастушка, но живая и блестящая… Нет, маменька, – продолжала она, невольно смеясь над собой: – вообразите себе будущую графиню Деревицкую супругой Вонненштерна; вообразите ее себе в этом большом, пустом доме, где мебель так симметрически, так чинно расставлена по стенам, – зимой, когда снег завалит всю опустевшую окрестность среди этого благочестивого семейства… Молчание царствует в комнате, мать вяжет чулок, сентиментальная Луиза читает Шиллера, я, в белом платье, нянчу пятого или шестого ребенка своего, – ведь в этом благословенном краю, в одной семье бывает до двадцати детей, – идеальный мой супруг, в бархатном казакине, нежно глядит на меня… какая картина! Но вот отец, читающий про себя газеты, вдруг поднимает кверху указательный палец: все семейство с благоговением готовится его слушать, и он читает вслух назидательное рассуждение о картофельной болезни и о предохранительных средствах против нее…