В конце июля затеяли опять подобный пикник, последний и самый блестящий этого сезона. Юлия оделась вся в белое; Вонненштерн привез ей букет из белых роз и, подсаживая ее в коляску, шепнул ей: «Вы одеты как невеста», – и глубоко вздохнул…
Дорогой Юлия была задумчива; она чувствовала приближение роковой минуты решения, и теперь ее смутно тревожило сомнение… Она старалась дать себе отчет, какого рода чувство привлекает ее к Вильгельму? И не могла… Он ей нравился, она беспрестанно о нем думала, но не так, например, чтобы заботиться о его отсутствии, когда он опаздывал; мысли о нем принимали у нее какую-то картинную форму: она видела себя с ним в будущем, рисовала себе картину их счастья, и всегда в поэтической обстановке… случалось иногда, что увлекаясь своими мечтами о будущем, она забывала о нем в настоящем… Бывало он тут войдет потихоньку, остановится перед ней, и долго любуется ее мечтательной позой; заметив его, она ему обрадуется, но ей делается сначала как бы неловко, как будто ее с толку сбили; продолжать начатую мечту наяву становилось невозможно, а возврат к настоящему, к действительности, не мог совершиться так скоро… Это странное ощущение повторялось довольно часто, но Юлия приписывала эту неловкость неопределенным отношениям, бывшим между ними. «Когда мы будем помолвлены, – думала она, – когда отец мой даст свое согласие, – а он верно его даст, Вильгельм ему понравится, – тогда будет совсем другое», – и Юлия опять замечталась…
– Что ты сегодня такая молчаливая, Юленька? – спросила ее мать с заботливостью: – Уж не режет ли тебе платье в проймах? Этой дуре Малаше всегда говорю я, чтобы она делала около плеч разрез побольше…
Юлия улыбнулась догадливости матери, и отвечала весело: «Не браните Малашу, маменька; платье очень покойно; я думала о другом… Придется мне, должно быть, с вами поговорить сегодня вечером, когда приедем домой…»
– А я знаю о чем, – сказала Елена Николаевна с веселой улыбкой.
– Вы отгадали? – спросила изумленная Юлия.
– Ты, право, думаешь, Юлия, что я ничего не замечаю… хоть я и молчу, а все вижу: признайся, ведь тебе уж надоело здесь; да и понятно, хорошенького понемножку… потешилась и будет… пора домой, не так ли?..
И Елена Николаевна опять лукаво взглянула исподлобья на дочь… Юлия закусила губу, чтобы не рассмеяться, и сказала серьезно: «Так вы думаете, что я об этом с вами хочу говорить?»
– Что? Отгадала? – с торжеством возразила мать.
– Увидите, – отвечала Юлия, и весело выскочила из коляски.
В этот вечер она была чрезвычайно весела, и с полным упоением предавалась удовольствию, сознавая себя одетой к лицу, и чувствуя до какой степени принадлежит ей сердце Вонненштерна. Тут была и девица Розенберг. Несколько раз к ряду ее не видать было в салоне; но тут она опять явилась, бледная и исхудалая, как бы для того, чтобы присутствовать при торжестве своей соперницы. Да не подумают однако, что Вонненштерн поступил с ней неблагородно; правда, до приезда Глинских, он оказывал ей внимание, как самой милой, хорошенькой девушке своего общества, но без всякой определенной цели, и стараясь внушить ей привязанности, Каролина влюбилась в него, незаметно для самой себя; и зачем было ей опасаться этого чувства?.. Она и он были лучше всех; более или менее все ожидали этой свадьбы… сказали бы только: «Какая прекрасная парочка!» Юлия подошла к ней и хотела заговорить; но Каролина встретила ее таким сухим поклоном, что она отложила свое намерение, боясь, чтобы девица Розенберг не стала подозревать в ней желание пощеголять своей победой.
– Скажите, барон, – сказала Юлия Вильгельму, когда они уселись вместе на деревянной скамейке, перед мазуркой: – вы хорошо знаете Каролину Розенберг? Что, она умна?
– Да, не глупа, – отвечал Вонненштерн рассеянно.
– А странно, у нее такое неподвижное лицо.
– Это вообще, – отвечал он, – характер немецкой женской красоты; заметьте, и г‑жа Гогендорф, ее сестра, и девица Блуменберг, представляют ту же черту; и знаете ли? – прибавил Вильгельм оживляясь, – ведь эти лица верные зеркала их душ. В наших женщинах нет огня: и радуются, и восхищаются они как-то чинно; поэзия для них приятна как пение птиц, как журчание ручейка, но она не затрагивает страстной струны в их душе. Однако, я был бы несправедлив, если бы сказал, что у них нет сердца; многие из них доказали и доказывают ежедневно свою преданность, свою чувствительность, посвящая себя счастью семейства и мужей… Но чего-то не достает в этой преданности, как будто нравственной прелести, душевной поэзии… другая женщина сделала бы меньше, а целилась бы больше!..