– Вы так рассуждаете, – прервала Юлия, – потому может, что вы их не любили; от любимого человека, от любимой женщины все ценится выше, всякая безделица идет к сердцу…
– Вы правы, Fräulein Julia, – отвечал Вильгельм взволнованным голосом: – я их не любил… некоторые из них мне нравились, но настоящей любви я не знал до… до…
– Ваша очередь делать фигуру, – тоненьким голосом закричал рыжий молодой Ленке, подбежав в припрыжку к нашим молодым людям.
Вонненптерн судорожно схватил руку своей дамы и пустился танцевать.
Между тем смеркалось, и скоро стали зажигать фонарики.
Когда Юлия и ее кавалер возвратились на свои места, они не тотчас возобновили прерванный разговор. Вильгельм чувствовал, что теперь или никогда следовало высказать свою любовь и робел… Юлия готовилась его слушать и молча любовалась освещенным лесом… В самом деле он был хорош в эту минуту: высокие сосны, расположенные амфитеатром вокруг луговины и обвешанные разноцветными огнями, отделялись, как фантастические сторожа, от остальных деревьев; за ними сплошная масса леса скрывалась в таинственном мраке; вдали мелькала белая корчма, музыка играла невидимо, и тени танцующих, как в неясном видении, перебегали с места на место…
– Как здесь хорошо, – шепнула Юлия; – только мне уже не хочется танцевать; пройдемтесь; нашего отсутствия не заметят; мы фигуру сделали.
Вонненштерн молча подал ей руку, тихонько удалились они от танцующих и пошли по первой попавшейся тропинке.
– Как вы меня поняли, Юлия, – сказал Вонненштерн, прижимая ее руку к своему сердцу, – вы поняли, что я хочу с вами поговорить, что мое сердце переполнено, и что свидетели тут лишние… Вот здесь, в уединении… подальше от людей… в присутствии Бога и природы… выслушайте меня, Юлия!..
Пересказывать ли читателю, что Вонненштерн говорил Юлии? Кажется, не нужно: всякий сам может себе представить, в каких пламенных и восторженных выражениях высказал он ей свою любовь.
В тот же день вечером, когда усталая Елена Николаевна снимала свою шляпку перед зеркалом, и толстая, сонная Малаша собирала под гребенку на ночь тоненькую прядь уцелевших ее волос, Юлия вошла в комнату и стала перед матерью.
– Что ж? Скоро мы едем, Юленька? – спросила Елена Николаевна.
– Напротив, маменька, совсем остаемся, – отвечала Юлия с гордой улыбкой.
Немало удивилась г‑жа Глинская, когда дочь объяснила ей, что она любит Вонненштерна, что он сделал ей предложение, и что завтра же она намерена писать к отцу и просить его согласия.
– Как же это, право, Юленька? Так он тебе нравится, этот немец? Кто бы подумал? А я полагала, что он тебе надоел? Сначала-то, думала я, все это было ей в диковинку, забавляло ее; а теперь, должно быть, понаскучило, оттого-то она стала так рассеянна, так задумчива подчас… А вместо того, ты влюблена.
– Я его люблю, маменька, и уважаю за благородство и прекрасные качества, – отвечала Юлия, на которую слово «влюблена» произвело какое-то неприятное впечатление.
– Да как же это, – продолжала Елена Николаевна, не заметив ее движения: – как же это ты выйдешь за немца? Отец твой никогда на это не согласится (о себе она и не упоминала).
– Согласится, маменька; не я первая, не я последняя выхожу на немца; фамилия прекрасная, по-здешнему богатая, да и я не бедна; к тому же требования будут уже не те: мы хотим жить не роскошно, но счастливо!..
С этой фразой Юлия поцеловала озадаченную мать в лоб и отправилась в свою комнату спать или мечтать.
На другой день письмо следующего содержания отправлено было на почту, на имя Дмитрия Петровича Глинского.
«Любезный и милый папенька!
Ваша возлюбленная и балованная дочь обращается к вам с просьбой, в твердой уверенности, что, если вы до сих пор не отказывали ей в самых пустых ее фантазиях, вы не замедлите дать свое согласие, когда дело идет о счастье всей ее жизни. Милый папенька! Кто бы подумал, что я встречу здесь, в этом забытом, в этом смиренном уголке нашей земли, того благородного, прекрасного человека, которого я тщетно искала в гостиных Петербурга, и который, я чувствую, один может составить мое счастье! Папенька! Я прошу согласия вашего на брак мой с бароном Вильгельмом Вонненштерном, одним из самых богатых аристократов здешнего края. Но когда я говорю „богатый“, это относительно; по здешним понятиям – тысяч десять дохода считаются несметным богатством; оно так и есть, по здешним требованиям: тут не знают нашей тщеславной петербургской роскоши; тут живут умно, для себя, дия своего семейства, а не на показ… здесь люди богаты внутренним богатством чувства и истинным счастьем. Я это поняла, милый папенька; я поняла, что рождена для этой простой, патриархальной жизни, в которой, однако, так много поэзии; мне как-то легко дышать в этой новой для меня атмосфере!.. Конечно, ваша дочь уже не будеть окружена поклонниками, но ее будут любить и уважать… И как хорошо здесь летом, любезный папенька!.. Море, и развалины, и Парален… как я все это люблю, люблю как вторую родину!.. Приезжайте сюда, милый напенька, приежайте скорее, и вы сами увидите, что я выбрала себе благую долю. Вы не можете сказать теперь, что я увлекаюсь воображением, как бывало случалось со мной: простотой и истиной нельзя увлечься – один блеск мишурный ослепляет, и то не надолго.