Нет, громыхал не гром, обещая грозу, — это ровно гудел мотор, и острые глаза Зарлыка сразу же разглядели машину. Она медленно ползла из черного ущелья к полоске света.
Кто бы это мог сейчас ехать? Наверно, это Урыльцев с друзьями возвращается домой. У Жиренше они славно погостили, ничего не скажешь. Одной водки выпили ящик, бешбармаку съели целый котел. Зарлык сглотнул слюну: в животе заурчало от голода. Пейте, ешьте, веселитесь на мои денежки, на мой костюм, дорогие гости! Угощайтесь, не жалейте свои животы, распускайте пояса, лейте в глотку вино, набивайте брюхо бешбармаком, дорогие гости! Что вам сделает Зарлык? Ничего вам не сделает жалкий мальчишка. Зачем бояться его? Разве есть у него заступники? Отец его — тихий, спокойный человек, никому резкого слова в жизни не сказал. Разве станет он шуметь и скандалить? Разве найдется человек в поселке, кто стал бы спорить с Урыльцевым? Так что пейте, дорогие гости, ешьте на здоровье, набивайте животы бараниной! Жир стекает по рукам? Нате вам полотенце, утрите себе локти. А вот вам и шорпа — жирная, острая, тающая во рту, ароматная шорпа…
Над ущельем повис камень. В глазах Зарлыка темнеет, грудь захлестывает горячей волной… Толкнуть бы его вниз! Камень, падая, стукнется о выступ, опишет дугу, и зашипит, оползая, гравий. Затихнет и, нарастая, снова понесется вниз. Да, только и всего — толкнуть!..
…Налетел ветерок из восточных ущелий, затрепетала рубаха, грудь охватила прохлада. Зарлык сидел над обрывом, закрыв глаза, и видел себя дома. Вот мать укачивает Мурзу, младшего братишку. Керосиновая лампа стоит на подоконнике, бросая жидкий свет на братьев и сестер, спящих на полу.
Не снимая малыша с рук, мать подает Зарлыку миску с холодным мясом, хлеб, наливает кумыс. Зарлык ест долго и жадно, глаза его, помутневшие от голода, ничего не видят.
— Отец спит? — спрашивает он.
Отец не спит. Он лежит в углу, положив руку под голову, покрытую полотенцем. На полу стоят бутылочки с лекарством и алюминиевая кружка с водой.
— Эке, ты знаешь, денег не выписали…
Тон Зарлыка спокоен, будто не ему, а другому отказали. Он сообщает об этом с некоторым даже торжеством, желая удивить отца.
— Где ты пропадал? — спрашивает отец.
— В табун ездил, у Байбенова был…
— Все там в порядке?
— В порядке, конечно. Ветеринар приезжал, посмотрел, уехал.
— Ну ладно, ложись спать. Нармин, дай сюда Мурзу, а сама тоже ложись. Пора уже спать.
…И дальше ему представлялось уже утро. В доме только дети. Они спят в разных концах комнаты. В тусклое окошко пробивается солнце. Зарлык подтягивает к себе Сапара, младшего брата, уже школьника, но тот не просыпается. Зарлык щекочет его пятку. Нога сокращается, как у лягушонка, прячется под одеяло. Оттуда несется бурчанье, а спустя минуту спокойное сопение: Сапар опять спит.
Зарлык вытягивается на кошме и зажмуривает глаза. Радостно оттого, что рядом, разбросавшись, лежат братишки и сестренки, от которых пахнет молоком.
Во дворе слышатся шаги. Дверь открывается.
— Ты ничего не знаешь, сынок? Что-то случилось на дороге, на той самой, новой. Баскарму в больницу отвезли.
…Перед ним вдруг предстает шоссейная дорога. Весь поселок толпится на месте обвала. Ревут бульдозеры, сгребая щебень и землю. Еще вчера над дорогой висел знакомый козырек — каменный карниз скалы, прозванной Шапкой аллаха, а теперь на его месте неровная стена. Ниже и по сторонам застывшие ручьи гравия, перевитого ветвями и корнями кустарников. Люди спорят. Кто же прокладывает дорогу под самым карнизом скалы? При старой дороге ничего не случалось, так нет — построили новую.
— Можете идти домой! — кричит Жолдыбаев, выпятив грудь и размахивая кулачком. — Расходитесь, это вам не собрание…
…Теперь он уже видел, как они едут вместе с отцом. Он ерзает в седле, то бросает коня вперед, обгоняя отца, то придерживает. И тихо ругается… Лежишь в больнице? Лежи, лежи! Боком тебе выйдут мои денежки. Знай, как связываться с Зарлыком! И пусть камни летят, как небесный град, падая на крикунов с заплывшими глазками. Пусть кричат, выпучив глаза, толстые Урыльцевы. Пять, десять, сто, тысячи Урыльцевых — пусть все они летят в пропасть и пусть едят их потом шакалы!
Отец что-то говорит. Зарлык видит его широкое, бледное лицо, видит, как двигаются усы, раскрываются губы, мигают глаза, но не слышит его.
— Я так и думал, что тут какая-то ошибка, — слышит он наконец.
Зарлык оглядывается, словно и в самом деле рядом где-то отец. Да, да, что же он говорит, что?