– Это все, товарищ майор? – неуверенно спросил солдат связист.
– В каком смысле? – не понял Знаменский. – А-а, нет конечно. Мы вырвали передние зубы и отсекли несколько голов, но туловище осталось. Оно скоро будет здесь, – говорил он, глядя на интерактивную карту, по которой медленно расплывалось густое и темно синее, словно чернила, пятно. Это пятно постепенно вытягивается, как язык зверя, обрастает множеством шевелящихся отростков…
– Очень скоро будет здесь, – повторил Знаменский.
Лифт спускается неторопливо, словно нехотя, время от времени постукивая боками о выступы. За тонкой стеной что-то поскрипывает, шуршит и потрескивает. Кабина кряхтит, как старый дед и всем своим видом и поведением показывает людям – последний раз! Вот последний раз я вам делаю одолжение! Щас спустимся и пошли все к черту! Днище с глухим стуком касается резиновых подушек амортизаторов, ехидно взвывает раздвижной механизм дверей. Тимофеев решительно берется за рукоять, замок легко поддается нажиму, внешняя дверь, сваренная армейскими умельцами из арматурных прутьев, послушно распахивается. Вспыхивают ручные фонари, перед взорами солдат распахивается громадная, как концертный зал, пещера. Над головами змеится пучок толстых проводов, выползающих из лифтовой шахты. В центре пещеры провода обрушиваются вниз неопрятным ворохом сушеных лиан, вонзаясь прямо в выгнутую спину цистерны для перевозки сжиженного газа, снятой с железнодорожной платформы. Так кажется на первый взгляд.
– Это и есть… ОНА!? – спрашивает Чаднов севшим от волнения голосом.
Тимофеев старается выглядеть спокойным.
– Ага. Старая корова, которая лежит на спине, задрав копыта.
Он протягивает руку к распределительной коробке, пальцы крепко сжимают пластиковую “башку” рубильника. Контакты соприкасаются, проскакивает белая искра, загораются потолочные светильники. В матовом, неживом свете ламп видно, что ядерный фугас действительно напоминает корову – металлический цилиндр держат четыре столба по краям, упирающиеся в потолок железными подушками. Сверху на фугасе располагается утолщение размером с колесо от трактора “Беларусь” – целая батарея кабельных разъемов в одном корпусе.
– Вроде все цело! – неуверенно говорит один из солдат.
– Надо проверить, что в брюхе, – отвечает Тимофеев. – Придется сделать вскрытие!
Лишившись тяжелого вооружения, мигранты не придумали ничего лучше, как начать пешую атаку. Вместо брони использовали женщин, стариков и детей. Броня, честно говоря, хреновая, но здесь расчет на жалость. Мигрантам хорошо известно, что в русской культуре недопустимо рисковать жизнью ребенка или женщины. Мужчина может умереть, женщина и ребенок нет. Мигранты – совсем другое дело. Многоженство изначально подразумевает пренебрежительное отношение к женщине. Грубо говоря, баб много, чего жалеть-то! А “многобабие” порождает “многодетие”. Следует учесть и то, что одна женщина может рожать каждый год по ребенку, а если повезет, то и несколько. За стариков и вовсе говорить нечего – отработанный материал. Отсюда простой вывод – не жалеть ни первых, ни вторых, ни третьих. Биомасса, чего там!
– Тысяча четыреста метров. Тысяча триста метров. Тысяча двести метров… – последовательно произносит монотонный голос компьютерной программы. Экран интерактивной карты словно режется напополам синей полосой. Медленно, как вытекающая из раны кровь, змеится поток людей и нелюдей, единственной целью которых является захват и уничтожение сел, городов и страны. Нет, они проявят гуманность, убьют не всех. Самых здоровых и образованных оставят в живых, чтобы работали. От рабов не отказываются никогда. Даже если наступит время, когда машины будут все делать сами, рабство сохранится. Просто потому, что человеку, не отягощенному моралью и совестью, важно осознавать себя владыкой, властелином. Власть, она тогда власть, когда распоряжаешься людьми, а не бездушными машинами.
– Что будем делать, командир? – встревожено спрашивает начальник штаба. – Они подошли слишком близко. Еще немного и нас сомнут.
– Вижу, – свистящим от напряжения шепотом ответил Знаменский. – Но у нас мало снарядов, всех не перестреляем. Они давят на психику, мол, не посмеете женщин и детей. Любители Достоевского, мать вашу!
– Что? – ошалел начштаба. – Какого Достоевского!?
– Федора Михайловича. Он где-то там писал про слезинку ребенка. Типа, ничто не стоит одной детской слезинки. Красивая фраза, интеллигенты любят цитировать к месту и не к месту. Вот мы эти слезинки сейчас и выжмем. Потом смешаем с кровью и мозгами и ровным слоем размажем по земле. Внимание! – рычит комбат в микрофон. – Всем приготовиться к атаке броней! Время “Ч” …
Зашифрованная сообщение появляется на экранах коммуникаторов командиров рот и взводов, сержантов и солдат. Терминаторы первой роты, ждущей своего часа в засаде, скрыты от наблюдателей противника в заросшей кустам ложбине. До потока идущих в атаку мигрантов рукой подать, метров сто. Преодолеть подъем меньше тридцати градусов для терминатора пустяки, поэтому машины заранее построены в боевой порядок. Задача роты – уничтожить отступающего противника. А в том, что орда мигрантов отступит, не сомневался никто. Орда дикарей страшна числом, она давит массой, а не умением. Масса имеет один, очень серьезный недостаток – она подвержена панике. Когда скопление разумных существ на ограниченной площади превышает некий порог, оно превращается в биологическую массу, обретает подобие коллективного разума и начисто лишает способности критически мыслить отдельных личностей. Именно на это и рассчитывал Знаменский. Он ждал, когда передние ряды – а это женщины и дети, они более эмоциональны! - достигнут рубежа, на котором полегли наступающие войска. Вид истерзанных тел, изуродованные машины и черный пепел, толстым слоем укрывший землю должен привести их в состояние эмоционального ступора. Даже матерому солдату ветерану тяжело вынести зрелище массового уничтожения тех, кто совсем недавно “сражался” бок о бок, а уж женщинам и подросткам подавно.
Движение орды замедляется, передние ряды останавливаются, задние напирают… Знаменский уменьшает масштаб карты, изображение приближается, синее пятно превращается в пеструю толпу людей и механических повозок. Пятно ширится, страх и чувство беспомощности захватывает орду мигрантов, распространяясь со скоростью лесного пожара. В задних рядах не понимают причины паники, но общее чувство ужаса ломает сопротивление здравого смысла, люди полностью утрачивают контроль над собой.