— Пахать начали?
Боец покосился на нас: не иначе горожане.
— Не, пахать еще рано. Земля не прогрелась и насквозь промокшая. Объяснил: военные тракторы в распутицу дежурят на дорогах, чтобы не возникали «пробки», вытаскивают из рытвин застревающие машины. Ведь фронтовые грузы надо доставлять без задержки. Да уж, труд такой в слякотную пору — до кровавого пота.
И еще услышали мы от солдата:
— У здешнего крестьянства пока какие уж трактора! Ведь фашистского гада отсюда недавно вышибли. Душегубствовал, как везде, куда дорвался. Разорение кругом полное. Но пахать и сеять нынешней весной тут будут. Уж как придется, а будут.
Иного человек представить себе не мог.
На всем пути, каким мы с Тертычным добирались к месту назначения то на попутных машинах, то пешком, то большаками, то проселками, по обеим сторонам бугрились недавно остывшие пепелища, торчали покрытые копотью печные трубы. Совсем редко попадались полууцелевшие или нетронутые деревушки. В руинах лежали взорванные фашистами при отступлении Дно, Гдов, Порхов.
В Порхове мы оказались, когда почти совсем стемнело. Густо пахло гарью. Под ногами похрустывало. Молоденькая регулировщица показала направление к продовольственному пункту и ночлегу для военных. И тут же жестким голосом сказала, что ее пост находится на городской площади, где наши застали виселицы и трупы жителей — взрослых и детей.
И там, на порховской площади, нам еще больше захотелось поскорее быть на месте воинской газетной службы. На пути к ней оставалась одна ночевка — в просторном бревенчатом доме, наспех восстановленном саперами. Здесь, при всей усталости, мы долго глаз не могли сомкнуть.
С восходом солнца дошагали, одолев от Порхова километров десять дорожного месива. Редакция и типография газеты «За Родину» располагались в полусожженной деревне, окруженной березовыми рощами и косогорами. Сразу увиделось: все хозяйство в походном состоянии, готово к передвижению в любой момент. Грузовики с брезентовыми верхами в маскировочных разводьях. На грузовиках — ротационная машина, линотипы, кассы ручного набора. На прицепе — движок. На линейке — два «виллиса», еще грузовые машины. Часовой с автоматом. Только пишущие машинки трещали рядом в приземистой избе.
Нам показали избу, где помещалось редакционное начальство. У порога тщательно очищаем от грязи сапоги, расправляем шинели. Надо представиться по всей воинской форме. В горнице за столом сидел майор, склонившись над рукописью. Мы, как водится: «Разрешите обратиться». Посмотрел на нас довольный: дескать, добро пожаловать, ждем вас. Да это же Мануил Семенов!
— Ты знал о нашем назначении?
— Конечно. Сообщили из Москвы.
До войны он был собственным корреспондентом «Комсомолки» в Узбекистане, потом командовал ее секретариатом. И друг мой давний, с юных лет. Вместе начинали в сталинградском «Молодом ленинце», когда строился Тракторный. Почти в одно время перешли на работу в «Комсомольскую правду». Во фронтовой, оказалось, заместитель главного.
Понятное дело, крепкие объятия, громкие возгласы, оживленный разговор накоротке, где и как провели годы войны.
На фронте он с августа сорок первого года. Ответственный редактор редакции газеты 20-й армии. Тяжелые бои в районе Вязьмы, на ближних подступах к Москве, потом под Ржевом. Летом сорок третьего года гнали врага от Ладоги, с волховских высот. Теперь вот 3-й Прибалтийский фронт. Сгодилась школа «Комсомолки».
Немного позже ее землячество в нашей фронтовой пополнил Федор Барсуков, возглавлявший в «Комсомолке» отдел прессы и фельетонов. На войну тоже ушел в сорок первом. Ополченцем. Стал политруком стрелковой роты. Не раз ходил с ней в атаку под Серпуховом. Тяжелое ранение. После госпиталя — Волховский фронт. Агитатор полка. Участвовал в прорыве ленинградской блокады. В политотделе проведали: журналист, да еще из «Комсомолки». И вот приказ: служить в армейской газете. Потом фронтовая заполучила его к себе.
Уж коли речь зашла о землячестве «Комсомолки» во фронтовой газете, скажу, забегая вперед, что тут не произошло никакой нашей обособленности, хоть в начальниках и был «свой брат». Наоборот, знакомый и дорогой нам дух истинного товарищества сплачивал воедино весь редакционный коллектив. А «свой брат» был одинаково ко всем доброжелательным, требовательным, а когда надо, и строгим, исходя из общего горячего стремления сделать каждый номер газеты, каждую в ней строку без промаха бьющими в цель.
И не было тут никакого отчуждающего деления на маститых и не маститых, кадровых военных журналистов и штатских до войны, младших и старших по должности и званию. Но и панибратства — тоже. И скидок никому никаких. А маститыми фронтовая редакция оказалась богатой, что очень помогало газете. Меня и Тертычного даже некоторая робость взяла, когда мы узнали, что в ее штате Семен Кирсанов, Александр Чаковскнй, Александр Гитович, Юрий Севрук, Марк Лисянский, чья песня «Моя Москва» тогда уже стала одной из любимых в стране. И должность у каждого писательская.