Глава 4
-«… и волна, разделявшая ночь с причалом,
Белым гребнем утопит старинный меч,
Разрешив мне начать сначала.»
Сигюн закончила повествование и ощутила, как расслабляются натруженные связки. Она уже стала привыкать к тому, что много времени проводит с ярлом наедине, но пока ощущала себя комфортно лишь в те моменты, когда рапортовала ему о прошедшем дне или, как сейчас, разнообразила его досуг десятками историй и легенд, что помнила наизусть. В эти моменты исследовательница представляла себя сторонним персонажем и прекращала сжиматься в комок от близости с законным королем Скайрима.
Безусловно, она побаивалась его строгости, но в гораздо большей мере смущалась его общества, чувствуя свою несостоятельность перед сиятельным величием. Честно, ей даже куда проще было переживать мгновения его нравоучений, в такие моменты все вставало на свои места – она была верноподданной, а он ее государем и мудрым наставником. Но по какой причине она получила право входить в его личную жизнь? Случайных гостей не пускают к солнцу на небосвод…
Что касается Буревестника, он наконец-то стал чувствовать себя счастливым, насколько это возможно в данной ситуации. Его жизнь в первые месяцы после несостоявшейся казни напоминала пытку, ночные кошмары сменялись каторжной работой и принятием решений, от которых зависели людские жизни. При этом следовало сохранять уверенность и боевой настрой перед Братьями Бури, для которых он был лидером, ориентиром и смыслом. Оглядываясь назад, ему кажется, что он и вовсе не справился бы, не приди к нему на помощь его верная советница Вериса, которая буквально вдохнула жизнь в опустевшую душу, отправившуюся в Совнгард раньше своей телесной оболочки.
Время утекало, и значение имела лишь борьба за независимость Скайрима. Ему часто казалось, что он превратился при жизни в мифического героя, но абсолютно перестал существовать как человек и более не принадлежал себе… до того момента, пока рядом не появилась Сигюн. Она напоминала оживший и отделившийся от костра язычок пламени, его было не затушить, как бы ни бесчинствовал ветер, как бы ни был велик темный мир, огонек сиял, оживляя все кругом. Даже наблюдать за ним со стороны было приятно, но когда удалось взять это трепещущее пламя в руки – счастью не было предела.
Пока далеко не в каждую их встречу удавалось услышать ее залихватский смех, увидеть искренние эмоции, но когда молодая красавица допускала ярла к себе по-настоящему, он был готов забыть об усталости и до рассвета упиваться реальностью, ощущая самое лучшее на свете – предвосхищение счастья. Момент подобного ожидания гораздо приятнее бурлящей радости, ибо ты спокоен от того, что все хорошее брезжит впереди, увлекая за собой.
Ульфрик смог с собой совладать и практически не давал мыслям утекать в недозволительное русло. Было крайне тяжело убедить себя в том, что эта прелестница прежде всего его воспитанница и друг, но то огромное чувство, что поселилось в сердце ярла, помогало ему получать удовольствие не от удовлетворения своих нужд, а от счастья этого нежного существа. Сейчас они были друг другу необходимы, Буревестник ограждал Сигюн от опасностей и когда-то делом, а когда-то словом не давал погружаться в пучину тоски, она же в ответ была готова сотворить все, чтобы обеспечивать своему королю надежный тыл, наполняя бушующий мир спокойствием и давно утерянным чувством дома.
Ульфрик ощущал себя способным на любые свершения, обнаруживая по утрам на столе плоды ее трудов. Уже без его приказов она знала, что нужно подготовить, при этом стремилась взять на себя как можно больше его забот, и ничего не просила взамен. Бытие приобретало четкую структуру, которая помогала выживать в труднейшие времена – ставни закрыты (ведь он сам мог о них забыть и проснуться от холода), готовые к отправке письма лежат пирамидкой у правого края стола, а все незавершенные или требующие вычитки послания – у левой, книги водружены обратно на полки и еще тысяча мелочей, облегчивших его жизнь, создавали непередаваемое чувство уверенности.
Обитатели дворца с удивлением отмечали, будто ярл помолодел на десяток лет, его прямая осанка и бойкий взгляд внушали благоговейный восторг. С каждым днем он все больше превращался из потрепанного жизнью повстанца в сказочно красивого и бесстрашного короля, и такая перемена благотворно сказывалась на всех окружающих, поднимая их боевой дух.