Но лишь стоило ей, отнюдь не возгордившейся, но ощутившей свою значимость, начать проявлять вздорный характер, обычно «блистающий» лишь в компании друзей-солдат и спрятанный в самый дальний угол во время работы – все катилось к Ситису на порог. Ульфрик начинал видеть ее в ином свете, как капризную соблазнительную женщину, что прощупывает почву для того, чтобы взять над ним верх и тогда… единовременно хотелось либо удовлетворить все ее прихоти, либо отослать в проклятый Маркарт, чтобы прекратить мучительную круговерть льда и пламени.
После их дискуссий он долго не мог придти в себя, часто споры заканчивались возражениями и новыми разногласиями, не в силах сдержаться он повышал тон, но отнюдь не от недовольства ее трудами, а от того, что не имел на нее прав. Выпроваживая ее, он сгорал в потоках греховных мыслей, суть конфликта терялась, и в памяти полыхал лишь ее звенящий сталью голос, лисицын прищур, излом затейливых губ. Невыносимо было ей достойно противостоять, покуда ум был обязан выдвигать новые требования и контраргументы, а взгляд не отрывался от бархатцев на плетеном поясе, лежавшем на покатых бедрах.
Оставаясь один, ярл дозволял своим мыслям слишком многое. Он представлял, как сладостно проникать под шелк ее платьев, ощущая мурашки на фарфоровой коже, освобождаемой от одеяний, как удивительно терпко прижимать к себе упругое аппетитное тело возлюбленной северной девы. Он, не помня себя от восторга, наслаждался сладким запахом ее духов, оставшимся в помещении, и мечтал, чтобы лишь ими пахла его постель.
Но потом, когда наваждение отступало, приходило горькое раскаяние, щемящее чувство собственной низменности. Он мнил себя монстром, который своим отвратительным поведением вынуждает ее покориться, и это было так гадко по отношению к человеку, всецело отдавшемуся его делу, готовому сохранить его наследие. Разумная милая девочка, что имеет право на собственный выбор, на чем бы он ни был основан. Ульфрик ненавидел себя и мысленно просил прощения у Сигюн, оправдывал свою слабость, но стоило лишь пройти времени, пробежать мизерной искре раздора – вновь начиналась эта невыносимая череда ошибок, в которой ни один из них не мог себя остановить.
Оскорбляясь деспотизмом Буревестника, девица стремилась его уколоть, однако уважала как политика так сильно, что и не думала перечить его приказам. Все что она могла – холодно и сдержанно выражать свое непонимание, постепенно отдаляясь от него, как от человека. Сигюн преклонялась перед своим королем, окончательно причислив его к пантеону после того, как впервые узрела мощь ту’умов Ульфрика. Но ей было слишком горько от несправедливой перемены отношения к ней, нездоровая опека больше напоминала желание наказать и ограничить. Неужели он не смог ей простить то, что не добился желаемого? Благодарность за бесценные секретные знания граничила с соблазном усомниться в праведности его личности.
Его благосклонность стала недосягаемой мечтой. Ко всем подчиненным он относился по-прежнему, довольно жестко, но справедливо. Как бы ни было угрюмо его настроение, он уважал своих солдат и военачальников, принимал неизменно разумные решения, честно судил. А на ее вопрос, отчего же она не заслуживает поблажек, получала единственный ответ «Тебя я оценил намного выше, чем их, я уверен в твоих способностях и поэтому требую большего».
***
Ульфрик вальяжно восседал на троне, у него была пара часов до возвращения военачальников, и он хотел их провести с максимальной пользой, а именно – отдохнуть. Недавний срыв лишил его возможности также успешно, как и прежде, обходиться без сна, посему даже находясь на «рабочем месте» ярл нередко погружался в дрему.
Из сладостного и короткого сна, в котором ощущалось лишь блаженное «ничто», его вырвал звук шагов – Ульфрик бы никогда не спутал, это была Сигюн. Торопливые и легкие, по-настоящему женские шаги, при этом были довольно размашистыми и приглушенными – девица передвигалась быстро и никогда не носила каблуков. Узнав свою малышку, Буревестник без досады приоткрыл глаза, немного щурясь от полуденного света, заливавшего залу.