А вторая дочка Вудсворда, нет, не догадаетесь! Вик Вудсворд — та самая французская горничная из имения Лоуди! Да-да, которая снега никогда в жизни не видела! Вот уж она, наверное, развлеклась от души, когда Кингсли ее допрашивал. Правда, теперь Вик не до приключений, она, бросив шпионаж, остепенилась, вышла здесь замуж за Блейза Забини (не знаю, как пережила это его аристократичная матушка, может быть, до сих пор живет себе в полном неведении где-нибудь во Франции…). Приходит в трактир почти каждый день, чтобы хоть на пару часов пристроить отцу или сестрице свою крохотную дочку, а самой искупаться в море.
Так что внизу у нас кухня, по полу ползает восьмимесячный ребенок, а наверху бордель, заспанные обитательницы которого начинают томно сползать по лестнице, дабы получить свой завтрак, где-то в районе полудня, умиляются младенцу, агукают и занимаются прочими глупостями. Пиратская команда в это самое время бодро мутузит друг друга на плацу уже несколько часов кряду. И мне кажется, я живу в каком-то абсурдном мире, где отдельные его составляющие ну никак не могут подойти друг другу, и одновременно из них складывается некая неповторимая мозаика, многоцветный аляповатый узор, в неправильных изломах которого я чувствую ритм, созвучный биению моего сердца. Может быть, поэтому мне и удается как-то принять все то, что происходит здесь с нами? Рокот океана, лязг оружия, раздающийся издалека, шелест древесных крон, крики птиц, детский плач, звон разбитой посуды, голоса — остров вдыхает и выдыхает, и в этом некая особая магия, которую, как мне кажется, не ощущает никто, кроме меня.
А вечером в таверне дым стоит коромыслом. В прямом смысле, кстати, тоже. Потому что вся пиратская братия дружно курит — сигары, сигареты, трубки, в общем, кто во что горазд. И пьют, и едят тоже немало, так что я только удивляюсь, как у них хватает здоровья каждое утро, причем довольно рано, выползать из хижин на свои учения. Когда Вудсворд впервые выталкивает меня в зал разносить заказы, мне кажется, у многих бывших Упивающихся сбылась их сокровенная мечта — Поттер с подносом, уставленным тарелками, смиренно замирает у их столов, выслушивает все, что они имеют сказать, ставит перед ними чашки, кружки и плошки, внимательно записывает их пожелания, чуть ли не бегом удаляется обратно на кухню, чтобы вновь предстать перед ними во всем блеске своей слегка пооблетевшей героической позолоты. Думаю, если Темный Лорд может наблюдать за этим из адских глубин, он рад — и за меня, и за них.
- Гарри, как ты только можешь? — спрашивает меня Рон, глядя на меня округлившимися от ужаса глазами. — Вся эта мразь как будто только и дожидалась, когда сможет помыкать нами.
- Рон, они действительно только этого и дожидались. Что-то же должно греть им душу.
Рону тоже достается, причем не меньше, чем мне, потому что они видят, как это его задевает. Я могу объяснить ему, что я жил у Дурслей едва ли лучше, чем сейчас, но он, выросший в нормальной, как нам раньше казалось, семье, не может этого понять. Не может понять радости взрослых людей, шпыняющих беззащитных, да, пусть уже и не мальчишек. Его ранят их грубые плоские шутки, произнесенные порой просто для того, чтобы обратить на себя внимание кого-то из приятелей. Один раз за меня даже пытается вступиться сэр Энтони.
- Не стоит, — говорю я ему потом, когда мне удается вырваться с кухни и выйти покурить с ним во дворик. — Мне кажется, Ваши боевые соратники ждали этого всю жизнь. Пусть у людей в жизни будет хоть какая-то радость, развлечений здесь немного.
- Но Гарри… — он пытается возразить.
- Не надо, сэр Энтони, — вновь повторяю я. — Во-первых, они рано или поздно устанут от этого сами. Во-вторых, думаю, все так и было задумано. Вы сами знаете, кем. Так что не стоит.
Катаклизм, сотрясающий наш небольшой мирок, происходит примерно недели через три после водворения в трактир Поттера и Уизли. Он начинается, как это часто и бывает, почти незаметно — вначале легкая дрожь земли, потом отдаленные раскаты… Я, только что вернувшийся из зала, передаю Рону сделанные заказы, а Вудсворд подзывает меня к себе, чтобы я присмотрел за печью, потому что вот-вот пора доставать огромные пироги с мясом, которые оголодавшие морские разбойники поглощают в совершенно неразумных количествах. И вот, когда я уже тащу подносы из раскаленной печной пасти, моего слуха достигает вначале звук бьющейся посуды, потом всплеск возмущенных голосов. А потом становится как-то подозрительно тихо. Я смотрю на Вудсворда и вижу, что он бледнеет, и это несмотря на жар, от которого буквально плавится воздух на кухне.