- Да, представляешь, весь день, желательно, с утра до вечера. Чтоб пушки блестели! И каждый гвоздик! И на пристани чтоб ни пылинки!
- А котлов там нет? — я просто не могу удержаться.
- Каких котлов? А, черт! — Рон, наконец, понимает меня и криво улыбается. — Нет, на корабле сиятельный лорд Довилль котлов не держит. Надеюсь, он не заставляет Лиз чистить их в доме.
Мы еще некоторое время говорим о том, как несправедлива судьба, а потом укладываемся, и я думаю, вот черт, почему я приставлен к кастрюлям и печам, а Рону с Невом, которые совершенно этого не ценят, открыт доступ к Кораблю? И почему Малфою и Довиллю так нравится издеваться над двумя бедолагами — гриффиндорцами именно таким образом? Казалось бы, отправили куда подальше, хоть коров доить — и забыли. Так нет, надо чтобы Уизли и Лонгботтом показательно страдали у них на глазах. Держать их под контролем? Но на тот момент я уверен, что Рон в сочетании с Невиллом не являет собой такую же термоядерную смесь, как со мной, так что резонов господ капитанов понять не могу. Теперь я иногда думаю, что если даже Азкабан не научил меня умственной деятельности, то, наверное, я просто к ней не очень склонен. Потому что надо было быть младенцем, чтобы не догадаться о том, что ОНИ не просто так подпустили Рона и Нева к Кораблю. Но на тот момент мне это даже не приходит в голову — ах, обидно, что не меня, ах, какое унижение драить палубу! С ума сойти!
Так вот, если я правильно помню, я начал рассказывать про Кейт. Вообще-то Кейт Вудсворд — поразительно милое создание, если она, конечно, не дуется, выспалась, не ругается с отцом из-за того, почему плохо оттерла столы накануне вечером (а Вудсворд считает, что при помощи магии массивные деревянные столешницы отчищаются хуже, чем при помощи обычной тряпки). У нее темные длинные волосы, которые она обычно заплетает в толстую косу, темно-карие хитрющие глазищи, еще по-детски пухленькое кругленькое лицо. Только вот у ее папаши возникает вполне разумный вопрос — зачем ты так тщательно причесываешься и корчишь гримасы перед зеркалом, если ты идешь в лес за фруктами, взяв аж шесть корзин? И как ты, душа моя, левитируешь в одиночку такую тяжесть — ведь из лесной чащи до таверны путь не близок? И отчего ты, Кейт, идешь срывать райские плоды не рано утром, когда влажный зной еще не обволакивает остров, а тогда, когда солнышко переваливает за полдень? Не оттого ли, свет мой, что утомленные ежедневными боями на плацу пираты как раз в это время разбредаются по своим домишкам?
Порой я слышу, как Вудсворд, думая, что, стоя у раскаленной печи и следя за тем, как в ней равномерно подрумянивается хлеб, я уже вообще ничего не воспринимаю, тихо говорит что-то вроде «До добра не доведет…хлыщ зализанный… вообще не пара». Но я стараюсь не вдаваться в подробности, потому что это действительно не мое дело. Может быть, Кейт хочет понравиться зеленым мартышкам или пеликанам, которых здесь в избытке. И фламинго носят наполненные фруктами неподъемные корзины в изогнутых клювах, а юная фея лишь порхает вслед за ними, чуть задевая нежные орхидеи стройными загорелыми ногами, обутыми в кроссовки. Потому что фея боится змей и шлепанцы не носит.
А еще Кейт поет. Вот сейчас, когда я пробегаю в Luna e mare мимо Матеи, заткнувшей уши наушниками от плеера, я тоже слышу некие звуки, напоминающие мне нестройный хор кошачьих голосов. Конечно, если ты, забывшись, подпеваешь той ерунде, которая долбит тебе мозг с утра до ночи (хотя, если бы Матея освободила уши, этим незамедлительно бы воспользовались ее родители), ты вряд ли станешь петь оперные арии, услаждая слух ресторанных рабов. Но Кейт… Поначалу она не издает при мне ни звука, просто все время молчит, еле-еле отвечая на обычные привет и пока. А потом, видимо, привыкая к тому, что я отныне занимаю место на их кухне как некий не очень респектабельный, но необходимый предмет обстановки, она перестает стесняться. И как-то раз, может быть, она просто не видит, что я тихо чищу себе рыбу в углу, я оказываюсь свидетелем чуда — Кейт, совершенно не заботясь о том, что кто-то может ее подслушать, самозабвенно, поразительно красивым довольно низким голосом, исполняет буквально следующее: