- Кейт, — он обращается к ней теперь не так официально, — сможете снять с отца мое заклятие, когда мы уйдем? Думаю, лучше сделать это после того как тело капитана Малфоя покинет поле боя.
Кейт кивает, вытирая слезы и шмыгая носом. А Нотт и Довилль подхватывают обидчика клана Вудсвордов под руки и весьма неделикатно волокут его неподвижное тело в сторону выхода. Кейт бросается к отцу, но Алоис ее останавливает:
- Подожди, дай им отойти подальше. А то вдруг твой папаша кинется за ними. И успокоительное пусть подействует. Мы с Гарри еще один раунд точно не выстоим.
Мы выжидаем, думаю, минут десять, а потом, убедившись, что поверженный враг удален на безопасное расстояние, возвращаем Вудсворда к жизни. Придя в себя, он трясет круглой бритой головой, вертит в руках разбитые очки, поднимается, и, не говоря ни слова и не глядя ни на одного из нас, проходит в кухню. Мы молча переглядываемся, слушаем, как там льется вода. А потом он возвращается в зал, но не для того, чтобы устроить нам взбучку — он просто вешает на дверь табличку «закрыто», а потом все же оборачивается к нам и говорит:
- А ну все вон отсюда! И ты тоже, — последнее адресовано Кейт. — Лавочка прикрывается на неопределенное время. На сегодня все свободны.
И мы, несколько ошарашенные подобным исходом битвы, покидаем трактир, молча прикрывая за собой дверь. И идем купаться, даже боясь говорить о том, что произошло.
Ближе к вечеру, когда Кейт все же решается вернуться домой, а Алоис покидает нас, ссылаясь на то, что его уже ждут, я сажусь на ступеньки нашей с Роном хижины и курю, бездумно выдыхая дым в мягкий теплый вечер, опускающийся на деревню. И вдруг слышу шаги, нет, не Рона, потому рыжего я услышу за версту — он всегда движется так, будто слон продирается напролом через кусты. Нет, это другие шаги — легкие, я бы сказал, осторожные. Будто кто-то боится вспугнуть меня.
— Гарри, спасибо тебе!
Драко Малфой стоит передо мной, улыбается несколько смущенно и протягивает мне руку.
- Знаешь, — говорит он, — я давно хочу переиграть одну старую сценку. Ну, помнишь, еще с первого курса. Когда я протянул тебе руку и сказал: «Я Драко Малфой». А ты…
- А я Гарри Поттер, — я смеюсь и впервые в жизни сжимаю его ладонь в своей.
- Правда? — он делает вид, что удивлен. — Тот самый?
- Ага. А ты знаешь какого-то еще?
И он садится рядом со мной, благодарит меня опять, и этот вечер меняет мою жизнь на острове настолько, что сейчас, глядя из моего сегодняшнего далека, я смело могу сказать, что это был, наверное, самый, ну, может быть и не счастливый, но самый необыкновенный год из всех, прожитых мной.
18. Про любовь и дружбу
Когда я сейчас вспоминаю нашу островную жизнь, она, как это ни странно, напоминает мне Хогвартс. Да, можно сказать, что это довольно неожиданное сравнение, но это так и есть. Только почти все здесь учатся на Слизерине. И все уже явно вышли из школьного возраста. Бородатые и бритоголовые, кряжистые и худощавые, увешанные оружием, как на костюмированном празднике, или традиционно обходящиеся только палочками и не признающие ничего иного, скандалящие и отпускающие шутки в таверне Вудсворда, быстро ссорящиеся и бурно мирящиеся — они порой напоминают мне детей, злых, балованных, своенравных. А деканом у них по-прежнему Снейп-Довилль. Что до остальных факультетов… Наверное, из меня, Рона, Невилла, Кейт и Лиз можно было бы сформировать Гриффиндор, правда, несколько притихший и очень смахивающий на Хаффлпаф. И я бы охотно зачислил к нам еще троих — Драко и обоих Ноттов, однако, боюсь, они бы со мной не согласились. Рейвенкло — не знаю, туда я бы отправил тех, кто мне не очень знаком и не вполне понятен, хотя бы тех, кто учился в Дурмстанге. А вот по ведомству профессора Спраут у нас проходили бы все, обеспечивающие пропитание острова — Панси Паркинсон я впервые вижу месяца через полтора нашего пребывания здесь, и она абсолютно не похожа на ту задавалистую высокомерную девчонку, которую я помню по школе. Я даже не понимаю, как Невилл ухитрился с ней поругаться. Вообще женщины острова держатся несколько особняком, может быть, им не нравится лязг оружия, подобно аккомпанементу сопровождающий всю местную жизнь. Его вроде и не замечаешь, но вот когда пираты уходят в рейды и вдруг становится тихо, ты понимаешь, что хотя бы на сутки тебя не обступает эта изматывающая, кажется, пронизывающая здесь все жажда войны и действия.
Впадаем ли мы в детство от этой скученности, оттого, что вся жизнь проходит на глазах у всех — на пристани, в стоящих довольно близко друг к другу домах, на плацу, в таверне? Теперь, когда народу на острове становится действительно много, я все лучше понимаю то, о чем говорила мне Кейт. Да, наверное, в самом начале островной жизни все это и могло выглядеть романтично, как самое настоящее приключение — они осваивали остров, забирались вглубь мангровых зарослей, замирали, увидев диковинных фламинго, или фрегатов, пытались поймать больших попугаев ярких расцветок. Но сейчас, когда эта новизна уже давно позади, а те, кто прибыли сюда из Азкабана, похоже, как-то меньше расположены понырять в погоне за разноцветными рыбками или полюбоваться причудливой веткой коралла, я чуть ли не физически ощущаю, как в самом воздухе острова начинает скапливаться агрессия, прорывающаяся то неожиданно вспыхивающими перепалками, то драками, то серьезными травмами во время учебных поединков, когда кто-то, не заметив, переходит границу. То, что поначалу казалось мне никчемной муштрой команды, теперь видится вполне обоснованной необходимостью — Довилль, Малфой, а теперь еще и сэр Энтони, похоже, ставят себе цель с утра вымотать всех так, чтоб сил на глупости не оставалось до самого вечера. Думаю, именно отсюда и это странное пристрастие к маггловскому оружию — чтобы пользоваться им, надо приложить силу, и получасовой поединок физически измотает тебя так, как ни одна магическая дуэль.