- Он без сознания, Люц, — слышу я голос Довилля, очень неясно, как сквозь толщу воды.
- Северус, еще семь ударов.
- Хватит, — он, видимо, бросает бич на песок рядом со мной. — Мальчишка уже, считай, наполовину труп.
Почему он говорит им, что я без сознания? Он же видит, что это не так. Ему не хочется избивать бесчувственное тело? Должно быть, это, правда, неинтересно. А вот мне интересно смотреть на огненное колесо, которое занимает теперь весь мир, без остатка, оно катится прямо на меня, достает от земли до неба — веселое, яркое, все никак не может докатиться. И от него жарко. И очень хочется пить. А вот пить мне никто не даст, это я помню очень четко, зато уложат на деревянный помост, покрытый пальмовыми листьями. А так как доски пригнаны друг к другу неплотно, я могу наблюдать, глядя сквозь неровные щели, как до земли время от времени долетают капли моей крови, разбиваются и становятся огромными цветками с алыми лепестками, крупными, жадными, раскрывающимися навстречу мне, словно гигантские губы. А в самой их сердцевине дрожит капелька влаги — то, что я так хочу, но так и не могу получить. Вода, они не дадут мне воды…
А в кустах, придвинувшихся почему-то так близко, наверное, бродят дикие звери, привлеченные запахом моей крови, потому что люди с громкими голосами зачем-то отгоняют их от меня. Наверное, им кажется, что сожрать еще живого человека — это негуманно. Потом Драко мне расскажет, что охрана отгоняла от меня вовсе не диких зверей, а его, Тео и Кейт, пытавшихся тайно пронести хоть кружку воды. И было это далеко за полдень.
А вот одеяло, придавившее меня к помосту, становится все более плотным, все сильнее давит мне на плечи. Я не могу стряхнуть его и вдруг понимаю, что это не одеяло, это моя спина, на которой не осталось ни единого участка неповрежденной кожи. И мое сознание начинает потихоньку проясняться, колесо откатывается обратно за горизонт, вновь становясь солнцем, видеть которое я не могу.
Наверное, надо попробовать вспомнить хоть что-то из своей жизни… У наших соседей, когда я жил с Дурслями в Литл-Уингинге, был маленький смешной щенок, такая рыжая кроха, кажется, норидж-терьер. И мне всегда ужасно хотелось его погладить, взять на руки, повозиться с ним в траве. Но так как Дадли был редкостным паразитом, который запросто мог сделать какую-нибудь гадость этому рыжему глазастому комку, соседи запрещали играть с собакой и мне…И я так никогда его и не погладил. Его звали Бэрри. Интересно, какой была его шерстка на ощупь — мягкой или жесткой? Мне было тогда лет шесть… А еще тетя Петуния пекла такой торт — множество бисквитных коржей, а сверху фрукты, залитые прозрачным розоватым желе. И мне всегда так хотелось подойти поближе к этому лакомству, тайком выковырять оттуда дольку персика или ягоду ежевики. Но все это не было предназначено для меня. Потому что… потому что такие мелочи позволены только тем, кого любят.
- Поттер, ты еще жив? — спрашивает меня кто-то, я не узнаю его, хотя голос такой знакомый…
Я не знаю, что мне ответить на этот вопрос. Он совершенно неважен. Так много было вещей в жизни, которые хотелось сделать, но так никогда и не получалось… И обидно почему-то именно из-за них, а не оттого, что я так ничем и никем не стал… Корабль, да, Корабль… Ночью, когда мы поднялись на борт, и я так явственно чувствовал его сонное дыхание, совпадающее с медленным плеском волн ночного моря о его борта… Почему я не погладил этого большого зверя? Не провел рукой по доскам, которыми обшиты его борта, не дотронулся до стройных корабельных мачт? То, что я упустил. То, чего больше уже никогда не смогу сделать. Почему я не умираю? Я сжимаю и разжимаю пальцы, трогая шершавую поверхность помоста…
А потом поднимается ветер. Он приходит с моря, неся с собой тревогу. Я явственно слышу, как гнутся и беспокойно шелестят под его напором кроны деревьев, как ударяются о навес, под которым я лежу, первые крупные капли. Наверное, они попадают и мне на руки, но я практически ничего не ощущаю, не могу впитать даже эту небесную влагу. Даже дождь не хочет прийти мне на помощь. Я знаю эти ливни, мгновенно превращающиеся в сплошную завесу воды, налетающие на остров внезапно и столь же быстро его покидающие, не оставляя после себя на небе ни клочка белых рваных облачков. Шелест струй, будто занавес, собранный из мельчайших серебряных колечек…
Но чтобы поймать губами капли дождя, надо поднять голову, а я не могу. Так что вновь проваливаюсь в красноватое марево, где тысячами лепестков разлетаются огромные белые и розовые цветки, похожие на гигантские ромашки, а когда они достигают земли — они такие тяжелые — что под их весом мокрый песок чуть слышно поскрипывает…