Я все же вылезаю из ванны, вытираюсь, натягиваю на себя одежду. Я даже в какой-то момент думаю о том, чтобы воспользоваться мазью, которую он оставил мне, потому что все-таки больно. Потому что, если он решит продолжить развлекаться со мной подобным способом… а я не вижу причин, по которым он мог бы от этого отказаться. Он может играться мной сколь угодно долго, ему никто не помешает. Я плохо себе представляю, что он может еще хотеть от меня при его склонностях. Хотя нет, кое-что я все же могу себе представить. И при одной мысли об этом подступает тошнота, которую я пытаюсь подавить. Еще этого не хватало. Но будоражащие, странные картины не хотят покидать меня.
Я не знаю, сколько проходит времени, потому что в тот день меня не покидает ощущение, что меня просто уносят куда-то мутные волны: Я то осознаю более-менее четко все, что со мной происходит, то вновь засматриваюсь на узор на покрывале или паркете — и потом совершенно не могу понять, прошел час или всего несколько минут. В общем, когда через какое-то время передо мной материализуется лупоглазое существо с заискивающей улыбкой домашнего эльфа, я понимаю, что настал час кормления узника.
- Тебя как зовут? — спрашиваю я, понимая, что самое глупое сейчас — это сорваться на эту кроху, пытающуюся выполнить приказ своего хозяина, — я не буду есть. Если ты мне не веришь, я сейчас выброшу все прямо при тебе в окно. Или в унитаз, чтобы не портить пейзаж. Как тебе удобнее? Может быть, просто унесешь все это?
- Твинки, меня зовут Твинки, — говорит она тоненьким испуганным голосом, — но хозяин велел…
- Пусть сам и ест. Я не буду. Только воду оставь.
У нее такой жалостный вид, но у меня сейчас нет сил, чтобы пожалеть еще и ее. Меня бы кто пожалел…
- Не обижайся, Твинки, — примирительно говорю я. — Давай, правда, все выбросим, а ты скажешь, что все сделала, как надо.
Нет, она не угомонится, будет стоять на своем и толковать мне про то, что ей приказал капитан Довилль. Наверняка она тоже его боится. Как знать, может быть и я вскоре последую ее примеру?
- Хорошо, оставь.
Она исчезает, немного успокоенная, а я незамедлительно, даже не глядя на то, чем она собиралась меня попотчевать, отправляю все по прямому назначению. А потом еще долго стою, наблюдая, как журчит вода в унитазе.
Не помню, как проходит остаток дня. Я стою у окна, нагретый жаркий сухой воздух становится мягче, щедро отдавая запахи прошедшего дня приближающемуся вечеру. Наверное, здесь очень красиво… Я не знаю, мир в тот день словно выцвел для меня.
Почему все это происходит со мной? Почему именно я? Я убил Волдеморта. Разве этого мало? Любому человеку этого хватило бы на всю оставшуюся жизнь… Почему я? Мир, который я некогда так жаждал спасти, отправил меня на вечное поселение в Азкабан, чтобы я сдох там и не мешал никому предаваться мирной жизни. Меня бросила жена, мои друзья, пусть и невольно, отправили меня умирать за них. Они смотрели, как удары капитана Довилля впечатывают меня в песок. Чтобы потом… что, пожалеть меня? Сказать «ах, бедный Гарри»? Они бы стали умирать за меня? Ладно, хорошо, они ни в чем не виноваты… Конечно, стали бы. Только слова Довилля о том, что они с радостью примут любую жертву от меня… еще одна разновидность сложного яда, в изготовлении которых он непревзойденный мастер.
Я делал все для того, чтобы мы могли выжить на острове, не обращая внимания на оскорбления и унижения, потому что просто не видел иного выхода. Из этого тоже ничего не вышло… Зачем нам было там выживать? Ради кого и чего? Не проще ли было просто дать им казнить нас? Разве у нас есть какой-то выход? Просто потому, что я не привык сдаваться? И теперь он… мой бывший профессор, пиратский капитан, лишает меня последнего, что у меня еще было — остатков собственного достоинства. Я грязь по их меркам… По моим меркам я теперь тоже грязь… Я тот, кого можно вот так просто отыметь, а потом бросить мне банку с заживляющей мазью, чтобы к вечеру я был на что-нибудь годен. Даже понятно, на что… Не касаться меня больше, чем это требуется.