И… я слишком уж долго прощался со своей жизнью, потому что я, разумеется, не успеваю. Завороженный притягательностью обрыва, я не слышу, как за моей спиной распахивается дверь, не улавливаю быстрых крадущихся шагов ягуара. И опоминаюсь, только когда он хватает меня сзади за футболку, сдергивает с подоконника и легко, словно котенка, отбрасывает обратно в комнату. Я понимаю, что все пропало, когда стремительно приближаюсь к ровным прямоугольникам паркета в дальнем углу, и именно это придает мне силы. Потому что я уже был готов сделать шаг в бездну, а раз так, мне ли бояться господина капитана? И, собрав остатки своих аврорских навыков, я успеваю сгруппироваться в последний момент, чтобы не отшибить себе руки и колени при падении, перекатываюсь так, чтобы оказаться как можно ближе к своему врагу, мгновенно вскакиваю и, почти не видя его, все же наношу ему удар — прямо в его ненавистное лицо, кулаком, наотмашь. Я был бы счастлив, если бы мне удалось повредить драгоценный римский профиль лорда Довилля, но и так отлично. О, да, вот теперь, когда терять мне больше нечего, пусть он даже и не думает приказывать мне не сопротивляться. Мне сейчас плевать на моих бедных-несчастных друзей, оставшихся заложниками на пиратском острове. Почему я должен платить за них ТАКУЮ цену?
Конечно, в той эйфории, что охватила меня в тот момент, я пропускаю ответный удар Довилля — такой же хлесткий и быстрый, как и мой. Я не чувствую боли, только металлический привкус крови на губах.
- Ах ты, верткая дрянь! — рычит он, пытаясь перехватить мои запястья. — Твоя жизнь больше не принадлежит тебе, ты забыл?
Но я не стану ни слушать его, ни отвечать. Я бью его опять — в грудь, живот — я даже не пытаюсь причинить ему боль, моя ярость — яркая, как сноп света, слепит меня настолько, что я даже не замечаю, как с меня слетают очки. Это совершенно не имеет значения — мне кажется, меня ведет какое-то звериное чутье, позволяя бить без промаха и уворачиваться от пирата в самый последний момент. Нет, не от ударов, их я получаю достаточно, но главное не дать ему схватить меня, как можно дольше. Я даже не стану пытаться проорать ему, как я его ненавижу, думаю, ему все и так понятно, раз я просто молочу кулаками, куда попало. Пока я еще могу, пока еще хватает дыхания.
— Что, Поттер, захотел навесить на меня еще и свою смерть в придачу к родителям?
Не надо отвечать, говорю я себе, раз я ничего толком не вижу и не соображаю, надо просто бить, стараться попасть туда, откуда исходит его голос. А хищник мастерски уклоняется, давая мне возможность измотать себя этой ребяческой дракой. И в какой-то момент ему удается подловить меня, перехватить мои руки, на секунды прижать к себе, не позволяя брыкаться (и в этот момент я как-то отстраненно понимаю, что он весь мокрый — и волосы, и одежда), чтобы затем бросить на кровать, почти беззвучно произнеся «Инкарцеро».
И уже чувствуя, как тугие веревки охватывают мои запястья, намертво приковывая меня к изголовью, я вдруг вспоминаю, что он сказал мне в день нашего спасения из Азкабана в ответ на мое обиженное предложение привязать нас с Роном к койке… Что это можно устроить… Позже. Кажется, это позже уже наступило. Все, я пойман, только сердце колотится в груди, пытаясь вырваться на свободу. Я опоздал. Нечего было стоять на подоконнике, жалеть себя и смотреть вдаль. И когда от его следующего заклинания с меня слетают все тряпки, прикрывающие мое тело, мне даже не жалко себя. Я сам виноват, что промедлил. Но что бы я там ни думал, я не прекращаю биться, все туже затягивая магические путы на своих руках. Сейчас я не боюсь его, во мне только неуемная злость — на себя, нерешительно мявшегося на пороге бездны, вместо того, чтобы просто сделать один шаг, не умеющего после трех лет в школе авроров даже защитить себя, на свою беспомощность.