Я уже готов открыть рот и сказать, что и не надо — уже все сделал, но что-то удерживает меня. К тому же я и не успеваю — он уже касается моих губ, теребит ранку на нижней, слизывая выступающую кровь. Он целует меня с такой безумной и безнадежной нежностью, будто бы нам обоим осталось жить всего несколько секунд, будто это последнее, что мы можем сделать до того, как смерть заберет нас. Наверное, для него это всегда и было именно так… И я не сопротивляюсь, такая мысль даже не приходит мне в голову. Я позволяю ему целовать меня, сам не знаю, почему. Правда, у меня нет этому никакого объяснения. Почему когда я чувствую, как его язык проникает все глубже, касается неба, когда он целует открытые, такие уязвимые сейчас подмышечные впадинки, когда его руки обхватывают меня, скользят по ребрам, по животу… Почему я не протестую, не пытаюсь сбросить с себя его горячее тяжелое тело? Может быть, раз я только что просил его о том, чтобы он не стирал эти страшные утренние воспоминания, в них есть что-то такое, с чем я не готов расстаться? И это в какой-то мере дает ему право и на то, что он делает сейчас. Я чувствую только вишнево-миндальный вкус его губ, запах моря, соли, ветра и солнца, которым, кажется, пропиталась кожа пиратского капитана.
- Развяжи меня, — говорю я ему, потому что у меня нет сил сказать что-то большее.
- Гарри, не бойся, не думай ни о чем, — шепчет он мне, освобождая меня, тут же перехватывает мои запястья, разминая их, целуя…— Значит, не снял джинсы…?
Я просто сошел с ума, теперь я готов признать это окончательно и бесповоротно. И хотя я еще почти не ощущаю своих рук, мне кажется, тысячи крохотных иголочек щекочут изнутри мои пальцы и ладони, мне отчего-то хочется прикоснуться к нему. Чтобы ощутить тепло. Чтобы забыть обо всем…
- Почему? — выдыхаю я.
- Что почему? — спрашивает пират, не отрываясь от моих искусанных разбитых губ.
- Почему ты? — я не могу сказать что-либо более связное. — Почему я?
- Я не знаю.
Его руки, мокрые волосы, задевающие горошины сосков. Целует меня, спускаясь все ниже, губы, осторожно касающиеся узенькой дорожки волос на моем теле. Когда я чувствую, как его пальцы оказываются внутри меня, я просто бездумно подаюсь ему навстречу, потому что… потому что это оказывается сейчас единственно возможным. Будто это уже давно, нет, всегда должно было быть именно так. Не думай ни о чем… И когда он входит в меня, я слышу его сдавленный стон, и все это настолько невероятно… Ночь накрывает нас, стирая все, что было при свете дня. Только пусть он не прекращает целовать меня, только пусть не разрывает кольца своих рук. Будто весь мир вдыхает и выдыхает сейчас в одном ритме с нами, словно прилив и отлив. Внутри меня бьются волны, поднимаясь все выше и в то же время, не неся в себе ни малейшей угрозы. А он, он, тот человек, который, казалось бы, даже не знал до этого момента, что у меня есть имя, исступленно шепчет его сейчас:
- Гарри, Гарри…
И дыхание ночи уносит меня, я почти кричу, на этот раз не от боли и страха, а от наслаждения, разрывающего мое тело, и будто проваливаюсь на несколько секунд в абсолютно пустое пространство, где нет ни прошлого, ни будущего, а существует только ослепительное и обжигающее сейчас. И где-то на краю сознания слышу, нет, скорее, угадываю, как он почти рычит мое имя, входя глубоко-глубоко в мое распластанное тело. Ягуар… И тепло, разливающееся у меня внутри…
Хищник скатывается с меня, осторожно, чтоб не повредить когтями и клыками мою шкурку, перекладывает меня на бок, спиной к себе, потому что способность двигаться в тот момент утрачена мной окончательно. И мы очень долго остаемся лежать вот так — неподвижно, беззвучно, позволяя ласковым волнам бархатной непроглядной ночи нести нас сквозь время и пространство. Только вот дрожь все еще не хочет отпускать меня…
Его руки обхватывают меня, так что мне даже тяжело дышать, губы ерошат мои короткие, совершенно мокрые от пота волосы, а потом он целует меня, чуть надавливая языком на чувствительную ямку на затылке. И дрожь начинает униматься.
- Что ты так дрожишь? Я напугал тебя?
Жаркий шепот, этот его голос… низкий, чуть хриплый, сейчас немного срывающийся. И держит меня крепко-крепко, прижимая к себе так, будто не намерен отпускать никогда. Усмехается, глубоко вдыхая, словно вбирая в себя запах моего разгоряченного тела.
- Мерлин, я напугал героя! Мне полагается орден?
- Да, первой степени, — фыркаю я, а потом вдруг неожиданно признаюсь: — Я был почти уверен, что ты меня убьешь.
И вновь дрожь судорогой пробегает по моему телу — мне все еще немного страшно… и сладко, и стыдно. И тепло, будто я всю свою жизнь хотел только одного — чтобы меня, вот такого голого и дрожащего, прижимал к себе пиратский капитан, лорд Довилль, он же по совместительству мой бывший профессор, мои извечный враг, ненависть всей моей жизни…Я совершенно не понимаю, что со мной творится. Но он же сказал «не думай ни о чем»…