И тут его взгляд падает на мою ступню, которую я сжимаю обеими руками, пытаясь унять пульсирующую боль, посылающую холод по всему телу.
- Мерлин! Ну-ка, покажи, что у тебя там!
Я молчу и упрямо не убираю руки, из какого-то ослиного упрямства не желая демонстрировать ему иглы, торчащие из моей ноги — добытые в бою трофеи…
- Убери руки, — говорит он, направляя на меня палочку и произнося исцеляющее заклятие, от которого черные болезненные крапины немедленно исчезают. И тут же прекращается и озноб, которому, похоже, впившиеся иголки и были причиной.
- Это же морские ежи. Как ты ухитрился на них наступить?
Я продолжаю молчать, а он садится прямо в воду рядом со мной, кладя руку мне на плечо. Но я не хочу, чтобы он сейчас касался меня, поэтому немедленно пытаюсь сбросить его руку и отодвинуться. Только вот пират не позволяет мне это сделать.
- Может быть, ты меня хотя бы выслушаешь, а истерику продолжишь уже потом?
Ну да, давайте, господин капитан, поставьте меня, дурака, на место. А то я уже начал забывать, где оно находится…
- Гарри, ты что, подумал, что я специально оставил палочку на катере?
- Да, я даже не сомневаюсь, — все же отвечаю я.
- А если это не так? Ты не задумывался, где эта чертова палочка, когда мы с тобой спим? Думаешь, я храню ее под подушкой?
- Вполне вероятно, я не проверял.
- Представь себе, сегодня ночью она мирно валялась на столике в гостиной, где я ее вчера и оставил. А вчера утром я нашел ее под кроватью, причем не сразу. Когда мы сегодня сошли с тобой на берег, куда я ее должен был положить? Засунуть в плавки? Или еще куда-нибудь?
Я крепко сжимаю губы, чтобы не начать улыбаться, представляя, куда он еще мог ее засунуть… А ведь верно, вчера утром, когда я валялся после того, как он намазал меня заживляющей мазью, он же… точно, шарил по углам комнаты и под кроватью, будто искал что-то… Я что, сам придумал всю эту глупость?
- Гарри, очень многие вещи я делаю без палочки, — он продолжает терпеливо объяснять мне, какой я осел, по-прежнему удерживая меня за плечи, — как я, по-твоему, зажег факел в пещере? Когда ты бросился на катер за корзиной, я же пытался сказать тебе, что не надо, я бы мог использовать «Акцио», но ты уже был по пояс в воде.
И когда я, наконец, решаюсь повернуть голову в его сторону, хотя у меня от стыда нестерпимо горят щеки, я вижу, как он улыбается.
- Какой же ты еще мальчишка, — вздыхает он, привлекая меня к себе, — мне и в голову не приходило, что ты додумаешься до чего-то подобного.
- Ты, правда, не специально? — глупо спрашиваю я.
- Разумеется, нет. Мне и в голову не приходило испытывать твое гриффиндорское благородство. Оно как раз в подтверждениях не нуждается.
Мне так стыдно, я пытаюсь бормотать какие-то глупые извинения, но он даже не собирается ничего слушать, просто целует меня, не позволяя говорить. А потом мы возвращаемся, устраиваемся на том самом пледе возле корзины, и я, хотя и не очень хочу есть после только что устроенной мной истерики, тянусь к бутербродам и фруктам, приготовленным для нас Твинки.
— Слушай, — говорит пират, а его ладонь скользит по моей спине, тщательно отмечая выступающие позвонки и лопатки, — тебя Вудсворд что, не кормил?
- Почему не кормил? — я не желаю давать в обиду Кевина Вудсворда. — Просто когда крутишься весь день на кухне, потом уже ничего не хочется.
- Тогда ешь здесь.
- Слушаюсь, господин капитан, — вздыхаю я, а он… делает вид, что сейчас даст мне подзатыльник, но вместо этого только прижимает к груди мою стриженную голову.
И я даю себе зарок: я буду соблюдать перемирие, я не стану спрашивать его о том, что он не хочет обсуждать со мной. Пусть и у меня тоже будут каникулы. У меня и у него. Раз уж все так вышло. Десять дней… так мало, и в то же время так бесконечно много… Если задуматься, почти вечность.
И не желая терять ни единой секунды из столь скупо отмерянной нам вечности, мы опять купаемся, носимся на катере так, что у меня захватывает дух, ныряем, остановившись где-то в открытом море. И я опять позволяю солнцу и непонятному мне самому счастью напитать меня, чтобы буквально лучась им, вернуться на Кес, который я как-то незаметно начал называть про себя домом.
* * *
Когда наступает вечер, я все еще чувствую неловкость от своей сегодняшней выходки, хотя, пират, кажется, уже вовсе и забыл об этом. Хотя нет, вряд ли он о чем-нибудь забывает…Мы ужинаем на террасе, а потом начинает смеркаться — очень быстро, будто кто-то невидимый набрасывает покрывало — сначала оно еще прозрачное, как вуаль, но потом нити его будто уплотняются, тени, отбрасываемые соснами и каменными утесами, становятся насыщеннее, потом будто меркнет море — совсем ненадолго, ведь пройдет немного времени — и в воде отразится свет луны. И вот, наконец, тьма разливается по небу, еще пара минут, отсвет зажигалки у меня в руках и крохотная красная искорка сигареты в мгновенно навалившейся на дом черноте. И пиратский капитан поднимается с кресла, чтобы выйти в гостиную и зажечь свечи.