- Еще молоко и йогурт, — напоминает мне Герми.
- Кофе и сигареты, — отзываюсь я.
- Мистер Уилкинс не курит.
- Для Вас, мисс Грейнджер.
Здесь, в маггловском супермаркете, играет негромкая музыка, мамаши строго поглядывают на расшалившихся детей, кто-то, заткнув уши наушниками от плеера, вчитывается в надпись на упаковке, девушка на кассе быстро выкладывает наши покупки из корзины. Я роюсь в карманах в поисках мелочи, Гермиона протягивает мне недостающую монетку. И я вдруг ловлю себя на простой мысли о том, что мне хорошо здесь. Нет, не потому, что эта жизнь, может статься, окажется справедливей ко мне. Но здесь я никто. Даже если бы сейчас вдруг закончилось действие оборотного зелья, я мог бы оставаться в этом мире сколь угодно долго, ни один из тех, кто перебирает продукты на полках или сверяется со списком покупок, не обернулся и не заорал бы, указывая на меня: «Смотрите, это Гарри Поттер!» Я бы растворился в дожде, сумраке и анонимности этого города, в шуме подземки или пригородных электричек, мое никому не известное лицо отражалось бы в витринах и стеклянных дверях отелей и магазинов. Я ушел бы, куда глаза глядят, и шел бы бесконечно долго, пока мне самому не захотелось бы остановиться.
- Мистер Уилкинс, Вы меня слышите? — Гермиона смотрит на меня с некоторой тревогой.
Нам не так уж и далеко идти до дома, я сам вполне в состоянии донести пакеты, так что мы обходимся без уменьшающего заклинания. А когда, уже разобрав покупки и усадив уставшую Герми за стол, я готовлю нам ужин, я вновь задаю ей вопрос, на который она не пожелала отвечать часом ранее:
- Что здесь происходит? — и пододвигаю ей пепельницу.
- Слушай, ты выглядишь, как заправский повар! — она смотрит на меня с некоторым недоверием — пока я жил с Джинни, я старательно изображал белоручку, наслаждаясь семейной идиллией.
- Весь год только этим и занимался, — признаюсь я. — Так что это за царство молчания, в котором мы сегодня побывали?
Она смеется:
- Царство молчания, говоришь? Наверное, так оно и есть. Понимаешь, ведь Фадж так и не решился рассказать правду о нападениях. А, возможно, кое-кто из его советников подсказал ему не делать этого.
- Но это же невозможно! Нападения были чуть ли не каждый месяц!
- Ну и что, Гарри! — она понижает голос, словно испугавшись того, как неожиданно громко и неуместно прозвучало мое настоящее имя в этом доме. — Министерство так и стоит на своем — это грабители, нападающие на мирных граждан. С одной стороны, все в панике, с другой — говорить об этом строго запрещено. Попробуй-ка признай, что Магической Англии объявили войну бывшие сторонники Темного Лорда! Где тогда окажется Фадж? Блэкмор? И еще пара сотен человек, которым так хотелось погреться в тепле и уюте мирной жизни, за которую никто из них не воевал?
- Поэтому все поглощают пищу в молчании?
- И в молчании ходят по коридорам. Надеюсь, хоть на совещаниях в своих кабинетах они решаются открыть рот. Они боятся, Гарри, боятся и бандитов, и Фаджа. Потому что любой, кто станет обсуждать нападения, в миг лишится работы. А обычные маги, ну, те, кто не в Министерстве… они видят и другую сторону.
- Какая же у этого может быть другая сторона?
- А такая. То, что на простые дома никто не нападает. Так что у многих возникают вопросы. А слухи ползут всякие. И про награбленное чужое добро, что свозилось в дома министерских чиновников, и про то, что денег в фонд помощи жертвам войны практически не выделяют. И, думаю, ты сам понимаешь, кому на руку эти разговоры. Знаешь, ведь весной Мак Гонагалл ушла из Хогвартса…
Я аккуратно переворачиваю мясо на сковороде. Я даже не сразу понимаю, о ком идет речь. Будто все это было миллионы лет назад на другой планете.
- Ушла из Хогвартса и дала интервью Придире. О том, что Министерство урезало пособия студентам из бедных и немагических семей, о том, что не выделяются даже минимально необходимые средства для поддержания школы.
- И что?
- Придиру закрыли, тираж изъяли. Мак Гонагалл куда-то уехала. Но статью-то успели прочитать.
- То есть Фадж делает то же самое, что и когда мы были на пятом курсе.
- Ну да. Тогда он думал, что если мы не говорим о Волдеморте, его как будто и нет. Но летом никто не решился высунуться в загородные имения, все сидят в Лондоне. Сюда наши с тобой работодатели пока не летают…
И так проходят еще несколько дней. В нашей монотонный унылой и довольно пыльной работе в Министерстве ничего не меняется до конца недели — мы продолжаем разгребать завалы и уничтожать то, что когда-то было кому-то необходимым, а теперь вот обветшало, износилось, стало ненужным. И честно отчитываемся обо всех достойных хоть малейшего внимания находках перед хозяйственным отделом, правда, они не проявляют к запыленным сокровищам ни малейшего интереса. Только вот в пятницу после обеда, когда наш рабочий день неумолимо движется к своему окончанию — Лоуди строго-настрого запретил нам проявлять излишнее рвение и задерживаться дольше, дабы не вызвать подозрения — мой взгляд будто случайно падает на одну из каменных панелей, которыми отделаны здесь стены. Она кажется мне противоестественно гладкой, а в центре ее какое-то странное скопление пыли. Я провожу тряпкой, стирая грязь — и вижу очертания каменной ладони, словно вдавленной в стену. Привлеченная моей возней, ко мне подходит Герми и будто по наитию прикладывает к контуру каменной руки свою ладошку. Раздается негромкий щелчок — и чуть ниже открывается замочная скважина, ключа к которой, разумеется, нет и в помине. Так мы находим первую дверь.