34. Любимых убивают все
За той пятницей неотвратимо наступает суббота — мой первый выходной в Лондоне, и я даже теряюсь, совершенно не представляя себе, что же мне делать с этим бесконечным днем, который мне предстоит провести в чужом доме и в чужом обличье. Но меня, как обычно, выручает Гермиона, появляясь из камина вскоре после завтрака.
- Знаешь что, — говорит мне она, — в субботу я часто помогала мистеру Уилкинсу в саду. Ты же не будешь против? Кстати, а ты как насчет садовых работ?
- Отлично! — мне даже смешно, что она спрашивает об этом. — Как ты думаешь, для чего мои дядя и тетя использовали в хозяйстве нелюбимого племянника? Что у нас сегодня в программе?
Мы выходим в маленький садик мистера Уилкинса, мне кажется, это единственная отрада, что была у него в жизни: с любовью обустроенные клумбы, на которых сейчас пышно цветут хризантемы и анемоны. Под единственной яблоней — сине-фиолетовые нежные головки бессмертников. И розы — их тут великое множество. Только вот после прошедших на неделе дождей часть цветов на них имеет вид подмокшей ваты, так что Герми деловито берет корзинку и небольшую лесенку. И я, перекапывая грядку в нескольких метрах от нее, слышу деловитое пощелкивание ножниц в ее руках. Запах влажной земли кажется мне непривычным — еще бы, я почти год прожил в таких местах, где привыкаешь к тому, что у тебя под ногами песок. Песок и камни…А то, как пахнет рассыпающаяся множеством комочков черная земля… в этом есть что-то, что заставляет меня вспомнить о том, что я все же вернулся в места, которые некогда считал своим домом. Низкая аккуратно выкрашенная ограда, арки, увитые розами и плющом, соседи, изредка проходящие мимо и удостаивающие меня краткого приветствия. Так как мистер Уилкинс слывет нелюдимом, никто и не ожидает от него долгих праздных разговоров у садовой ограды.
И так мы возимся целый день, сгребая опавшие листья и пожухлую траву, а потом возвращаемся в дом, где я, не торопясь, вновь готовлю ужин для своей прекрасной гостьи. Мы почти не разговариваем, но я ощущаю, как нам обоим — и ей, и мне — безумно хорошо просто вот так молчать вместе, зная, что вот уже несколько дней мы не одни в этом враждебном нам мире.
Я смотрю на нее и вдруг неожиданное воспоминание…черт, я становлюсь сентиментальным? Когда я еще был во внутренней тюрьме Аврората, она пришла ко мне, чтобы передать ценнейший дар — блок маггловских сигарет. Что она сказала мне тогда? «Я хочу, чтобы ты знал — я была, есть и останусь твоим другом, даже если ты действительно надумаешь свергать правительство или грабить имения. Мне наплевать». Я понимаю, что что-то не так с этим воспоминанием, что я не просто так подумал об этом, наблюдая, как она сосредоточенно склоняется над тарелкой, с аппетитом уминая приготовленный мной ужин. Но вот что? Да, это было в нашей жизни, да, все правильно, это были хорошие слова. Но что-то еще будто пытается пробиться ко мне на поверхность, что-то, что родом вовсе не из тех дней.
Я провожаю ее до камина, нет, эта гостья, приходя, не пользуется обычной дверью. Прощаясь, она смотрит на меня немного виновато:
— Ничего, что я не приду завтра? Просто по воскресеньям я никогда не бывала у мистера Уилкинса, ты же понимаешь…
- Ерунда какая, Герми, — я даже не понимаю, за что она извиняется, — у тебя, наверняка, полно своих дел накопилось за неделю. Я пойду прогуляюсь куда-нибудь. Хоть по городу поброжу…
- Ты что? — ее взгляд становится испуганным. — Упаси Мерлин! Мистер Уилкинс не выбирался никуда. Извини… Скажешь, как в тюрьме, да?