А за моими окнами тем временем брезжит рассвет, и я отправляюсь наверх, чтобы выпить оборотное зелье и приняться за дела — завтрак, уборка, сад. Я надеюсь, мистер Уилкинс, если суждено ему будет когда-нибудь вернуться сюда, не будет на меня в обиде. Я сгребаю в пакеты часть его старой одежды, оставляя только то, что могу хоть как-то представить на себе. Остальное выношу в чулан — меня раздражает этот добротный запах бедности и бережливости, что царит в чужой спальне. Мою и тру — полы, ванную, тумбочки, лестницу. В конце-концов, совершенно непонятно, сколько мне еще жить здесь, ведь то, что позавчера мы так легко нашли первую из дверей, ведущих в тоннели, еще не значит, что путь до второй будет столь же простым. Ведь она расположена в дальнем конце заваленного мебелью и хламом коридора, а мы с Герми должны имитировать деятельность на благо хозяйственного отдела, а значит, отправлять отчеты и прочая, и прочая. Так что, думаю, быть мне мистером Уилкинсом не меньше месяца…
А днем, когда трава в саду уже достаточно подсохла, я выкатываю на газон обычную маггловскую газонокосилку и чувствую себя в своей стихии. Мне даже кажется, что вот-вот — и тетя Петуния появится на пороге, чтобы придирчиво оценить мою работу и констатировать, что я даже газон по-человечески подстричь не могу.
После обеда настает черед гостиной, по-моему, ее углов уже пару месяцев не касались швабра и тряпка. А потом я добираюсь до книжных шкафов мистера Уилкинса, и тут я не тороплюсь — задумчиво перебираю книги, стирая пыль с каждой из них. Я уже не раз говорил о том, что, получив довольно своеобразное образование, часто чувствовал себя неучем, особенно оказавшись в маггловском мире. И те книжки мистера Уилкинса, если честно, были чуть ли не первые в моей жизни, которые я читал осознанно, а не потому, что меня заставляли или мне было уж совсем нечего делать.
Я медленно провожу чуть влажной тряпкой по корешкам и обложкам — на ней остается белесый след — должно быть, мистер Уилкинс прочел их все еще в молодости. Названия большинства из них мне ни о чем не говорят, однако я откладываю в сторону Мильтона и Диккенса — кажется, эти имена я слышал от Гермионы. А следующая за Диккенсом — такая старая-старая, буквы на обложке почти стерлись… Оскар Уайльд. Постойте-ка…это имя тоже кажется мне знакомым, только вот это воспоминание точно не связано с Герми. Ну да, вот же черт! Невилл, да-да. Нев читал нам какие-то стихи, когда мы сидели на земляном полу островной тюрьмы в ожидании казни. Что-то про тюрьму, врача и палача… И я открываю книжку, перелистывая пожелтевшие страницы. И вскоре нахожу ту самую балладу, что патетически декламировал Невилл, готовясь к смерти, на которую, как оказалось, его никто и не собирался обрекать. Вот и те самые строки. Мой взгляд скользит чуть вверх по странице — и я понимаю, что эта книга специально принесена сюда моими демонами для того, чтобы я больше не знал покоя:
Любимых убивают все,
Но не кричат о том.
Издевкой, лестью, злом, добром,
Бесстыдством и стыдом,
Трус — поцелуем похитрей,
Смельчак — простым ножом.
Любимых убивают все,
Казнят и стар и млад,
Отравой медленной поят
И Роскошь, и Разврат,
А Жалость — в ход пускает нож,
Стремительный, как взгляд.
Любимых убивают все -
За радость и позор,
За слишком сильную любовь,
За равнодушный взор,
Все убивают — но не всем
Выносят приговор.
Брось, Гарри, говорю я себе, ты никогда не был для него любимым, это слово не имеет к тебе ни малейшего отношения. Ты же сам говоришь — просто желание. И он для тебя тоже не был. Ты совершенно его не знаешь, как и он тебя. И шансов изменить это больше нет. О чем вы говорили на острове? Я сам усмехаюсь своим мыслям. Мы говорили обо всем, как это ни странно — он рассказывал мне о своих родителях, хотя ему казалось, что это не должно быть мне интересно. Мы говорили о маггловских кораблях, названия парусов были для меня чем-то сродни заклятиям. И он, забывшись, подолгу удерживал мою руку в своей, задумчиво поглаживая мою ладонь.