И Большой Дэ, на пару минут весьма эффектно преисполнившись собственной важности, деловито записывает на клочке бумаги, вырванном из моего блокнота, мое новое имя — Юэн Эванс и новую дату рождения — 23 декабря. Год я решаю оставить прежним.
- Фотографии бы надо, — говорит он, каким-то непостижимым образом балансируя между робостью, радостью от нашей встречи, пытающимися проснуться братскими чувствами и желанием заработать на мне, а также потребностью изображать сейчас из себя человека со связями, одного из тех, кому в жизни, в которой для меня сейчас все в новинку, многое подвластно. Немного смешно, возможно, могло бы выглядеть трогательным.
Мне кажется, я наблюдаю за драмой в ярмарочном балагане. В то же время пусть он чувствует себя всесильным — сейчас мне это даже на руку. Возможно, тем больше услуг он готов будет оказать мне, доказывая своему брату, бывшему волшебнику, а ныне новичку в маггловском мире, как много известно ему об устройстве этой вселенной. У меня достаточно средств, чтобы расплатиться за науку и за услуги, и вполне хватит сил и умений, чтобы постоять за себя. Ну а то, что они назовут мне любую цену, и я ее заплачу… Это я просто принимаю, как данность.
- Ты мне позвони где-нибудь во вторник, я как раз переговорю с Дэвидом.
- А куда тебе звонить? — вот, Поттер, пришло и тебе время удивляться. — Ты же не дома на неделе. Ты квартиру снимаешь?
И, начиная с этого вопроса, я стремительно преображаюсь в своих и его глазах в аборигена острова Пасхи, как и намеревался еще в поезде. И извлекаю на свет свой вопросник.
- О, мой средневековый брат! — восклицает Дадли с видимым удовольствием. — На мобильный ты мне будешь звонить!
И он достает из своего кармана именно такую пластмассовую штуку, с которой так увлеченно разговаривали встреченные мною на улице магглы. И объясняет, что как только я куплю себе такую же и наберу его номер, он автоматически будет знать мой.
- Слушай, — снисходительно говорит он, — а что Земля вращается вокруг Солнца — хоть это-то вы в своей школе проходили?
- Это проходили. Но вся техника была под запретом.
- А я тебе завидовал, между прочим, — признается Дадли.
После того, как мы уладили наше первое дело, ему кажется, что вновь пришло время откровений.
- Все думал, как это здорово — ты умеешь больше, чем кто-то другой. Да вообще никто ничего подобного не умеет. И мне никогда не научиться. А ты вот просто таким родился.
Дадли, похоже, не знает, что мы в чем-то повторяем историю наших матерей. Двух родных сестер, вероятно даже любивших друг друга… Только вот одна родилась обычной девочкой, которой было суждено выйти замуж за вполне преуспевающего начинающего бизнесмена, провести всю жизнь в хлопотах по дому, а другая… А другая была моя мама, которая родилась волшебницей. Ею восхищались родители, она уезжала учиться в школу, откуда письма приносили совы, привозила на каникулах волшебные сладости, картинки в ее учебниках двигались… какое счастье — в семье родилась волшебница… Им больше не было места рядом друг с другом. А когда-то они вместе играли в куклы, выбирали им наряды, Петуния, скорее всего, даже опекала маму как старшая сестра, когда они были маленькими. Радовалась, наверное, когда ее родители сказали ей, что у нее родится маленькая сестричка или братик… Если бы тетке тогда взяли и показали на каком-нибудь магическом экране, какая жизнь предстоит моей маме… Если бы кто-то показал Дадли мою…
- Брось, все глупости, — говорю я ему. — Хотя в детстве было и правда здорово… А сейчас вот я готов с тобой поменяться. Скажи мне, человек из мира говорящих трубок, а чем вы вообще занимаетесь?
- В смысле? — кузен даже не понимает моего вопроса.
Я вновь не вижу смысла лукавить.
- В смысле, чем стоит заняться? Если я, например, уеду из Англии и поступлю в какой-нибудь университет на континенте. Что это могло бы быть? Я же понятия не имею, какие занятия у вас в ходу. А в двадцать два хотелось бы действовать уже наверняка. Чтоб работа кормила…
И Дадли берется за мое просвещение. Надо сказать, делает он это на совесть. Вообще ему присуща определенная основательность, как и его отцу. Представляю себе, как раздражал такого человека, как дядя Вернон, племянник, летающий на метле. Краткий обзор неволшебных профессий длится, наверное, около получаса, по окончании которых я понимаю, что обо всем, что связано с техникой, мне стоит вообще забыть, так как ни математике, ни физике меня никто не учил, и я не чувствую ни малейшей тяги знать, как устроен двигатель внутреннего сгорания. Не стоит также думать о том, чтобы стать историком, философом или специалистом по древним или новым языкам, если я, разумеется, собираюсь зарабатывать профессией себе на жизнь, а не просто просиживать штаны в аудиториях лет этак пять ради собственного удовольствия.